был тем самым героем, который в своих мечтах защищает любимую, а на деле — стоит в коридоре и ждет команды, можно ли ему пойти помыть балкон.
— Она увидела, что я никто, — выдавил я, обращаясь к самому себе.
— Мама всегда была права. Я не достоин такой девушки. Поэтому она ушла. Поэтому она...
Я сглотнул ком в горле. Слёзы стыда застилали глаза. Если Катя там, за дверью, если она слышит мои оправдания и мой страх перед матерью — она презирает меня еще больше. Я был уверен: она считает меня ничтожеством, которое не в силах даже построить свою жизнь без маминой указки. Это было страшнее самой смерти — знать, что ты стал тем самым «разочарованием», о котором мать твердила мне каждое утро, проходя мимо моей незаправленной постели.
Я был парализован этим убеждением. Я был настолько сломлен маминым воспитанием, что даже сейчас, когда моя любимая девушка была пленницей в нескольких сантиметрах от меня, я искал оправдание её уходу в собственной никчемности.
Катя сидела на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к стиральной машине, и старалась дышать как можно тише. В первые часы она пыталась кричать, стучать в дверь, даже пыталась выбить замок ручкой от швабры, но после того как мать Саши в очередной раз прорычала сквозь дерево: «Сиди смирно, а то хуже будет», Катя затихла.
Её характер был соткан из мягкости и привычки избегать конфликтов. В любой спорной ситуации она предпочитала промолчать, проглотить обиду, переждать бурю. А эта ситуация была даже не бурей — это был шторм, с которым она не знала, как бороться. Она была не агрессором, а заложницей собственного воспитания, привыкшей, что «надо быть хорошей девочкой».
Она пряталась здесь, среди банок с бытовой химией и стопок грязных полотенец, которые мать приносила внутрь, создавая иллюзию «уборки». В этой тесноте, где воздух был пропитан запахом хлорки, Катя постепенно начала терять связь с реальностью.
Странно, но в какой-то момент страх сменился странной апатией. Она слышала, как Саша за дверью извиняется, как он спорит с матерью, и каждое его слово — «я слабак», «я не достоин» — отзывалось в ней не гневом, а щемящей жалостью. Она ведь знала, почему он такой. Она видела эту «матрицу» подавления, в которой он жил. И вместо того чтобы злиться, она погрузилась в свои мысли.
Она закрывала глаза и представляла, что они сейчас не здесь. Что это — какая-то нелепая проверка судьбы. В этой невольной изоляции, отрезанная от мира, она вдруг остро почувствовала, как сильно она хочет близости с ним. Не той «первой ночи», о которой они договаривались, а простого, человеческого тепла. Ей хотелось, чтобы он вошел, чтобы он был сильным, чтобы он просто обнял её и увел из этого склепа.
Она сжимала в руках край футболки, представляя его руки, его неловкое, но такое искреннее смущение вчера вечером. Она не считала его слабаком. Она считала его жертвой, которую нужно спасти. Катя приложила ладонь к двери, когда услышала, как Александр снова подошел. Она хотела крикнуть: «Саша, я здесь! Давай просто уйдем отсюда!», но её голос снова подвел её. Она привыкла умалчивать. Она боялась, что если сейчас нарушит этот хрупкий порядок, мать выйдет из себя окончательно и сделает что-то непоправимое.
— Саша, — прошептала она в щель, когда он прильнул к двери. — Саша...
Она не сказала «спаси меня». Она не сказала «выломай дверь». Она просто позвала его, надеясь, что он услышит в этом шепоте не ее слабость, а просьбу о защите. В глубине души она все еще верила, что их близость возможна
Воспоминания...