Конец мая разлился по городу тёплым воздухом, в котором плавала белая тополиная метелица. Воздух был сладковатым от пыльцы и ожидания приближающегося лета.
Саня, уже с заметной уверенностью, припарковал машину возле учебного центра. Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине прозвучал голос инструктора Василия, обычно скупого на эмоции:
— Тащишь, парень. Уже чувствуешь габариты, как свои пять пальцев. — Это брошенное как бы между прочим одобрение стало для Сани ярким маячком в тумане его нынешней жизни. Оно было доказательством, что он может чего-то достичь, помимо умения бить и терпеть.
Но стоило ему переступить порог квартиры, как этот маячок мгновенно поглотила гнетущая мгла. Дом был погружён в тишину, будто здесь не жили, а доживали.
На кухне чисто и пусто, никаких следов готовки. Он прошёл в гостиную. Лика сидела в потёртом кресле у балкона, неподвижная, как изваяние. Она уставилась в чёрный экран выключенного телевизора, в котором тускло отражалась её собственная фигура.
Она выглядела измождённой, будто из неё за последние недели выкачали всю жизненную силу. Её знаменитая, когда-то ослепляющая яркость померкла, сменившись безразличной апатией.
— Мам, я дома, — сказал он, и его голос прозвучал неестественно громко в этой гробовой тишине.
Она с трудом повернула голову. Её глаза теперь были мутными и пустыми. Она лишь кивнула, не произнеся ни слова, и снова уставилась в чёрный квадрат экрана.
Саня, сжав кулаки, молча прошёл на кухню. Он открыл холодильник, достал макароны и банку тушёнки. Стук кастрюли, лязг ножа и шипение закипающей воды показались ему в этой тишине оглушительными. Он не мог больше терпеть это молчаливое умирание.
Наконец, не выдержав, он подошёл к проёму двери и спросил, изо всех сил стараясь звучать спокойно.
— Мам, что происходит? Ты на себя не похожа. Вечно уставшая, пропадаешь ночами... На тебе лица нет. Скажи мне, пожалуйста. Что случилось?
Лика вздрогнула, словно её резко вырвали из тяжёлого сна. Она обернулась, и на её лице мелькнула паника, прежде чем снова застыть в безжизненной маске.
— Всё... в порядке, сынок, — сказала она, заученно, как плохая актриса, зачитывающая роль. — Ничего не случилось. Просто работа. Дел очень много. Я... устаю. Вот и всё.
И, сказав это, она демонстративно отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Некогда невидимая стена между ними теперь стала осязаемой, как бетонная плита. И Саня понял, что словами её не пробить.
Эта беспомощная ложь стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Месяцы молчаливого наблюдения и надежд, что она очнётся: всё это сгорело в одно мгновение, оставив после себя лишь обугленный пепел.
Он вышел на балкон. Тёплый, майский воздух, напоённый ароматом цветущей сирени, был таким нежным, что казался насмешкой. Саня прислонился к перилам, ощущая холод кованого железа. Руки сами набрали номер.
Димон ответил не сразу. Сначала донеслись звуки музыки, пьяный гогот и женский смех. Это был шум чужого праздника, происходившего где-то в параллельной вселенной.
— Димон, — голос Сани прозвучал без дрожи и прежней неуверенности. — Что происходит? Лика сама не своя. Она как тень.
На той стороне послышался презрительный смешок.
— Опять ты со своим нытьём, щенок? Всё с ней нормально. Отстань, не мешай отдыхать.
— До тех пор, пока она была хоть как-то жива, хоть как-то... счастлива, я молчал. — Саня говорил отчеканивая каждое слово. — Но сейчас... Такое положение вещей меня больше не устраивает.
— Да ты вообще, блядь, заебал! — голос Димона вспыхнул ничем не сдерживаемой злобой. Ему не понравился этот тон. Тон равного, а не запуганного пацана. — Смирись уже, наконец! Прозрей! Твоя мать конченная, безнадёжная шлюха! Её место
Курсы тёрки и мытья (Головомойка)