сначала не смогла выговорить ни слова. В её глазах смешались самые разные чувства: острый шок, материнская растерянность, глубокое смущение... и что-то ещё, тёплое и тревожное, от чего у неё слегка задрожали пальцы. Она инстинктивно сжала сумочку в руках, будто пытаясь найти опору. Как женщина, которая давно не чувствовала себя желанной, она вдруг остро осознала, что её собственный сын так сильно возбуждён именно ею.
— Женя... — наконец выдохнула она дрожащим, едва слышным голосом. В нём смешались упрёк, растерянность, стыд и странная, запретная нежность. — Боже мой... что ты делаешь с мамиными трусиками?..
Женя хотел провалиться сквозь землю. Стыд обжигал лицо так сильно, что щёки горели. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна мысль: «Всё. Теперь она меня возненавидит». Но тело предало — член в его руке дёрнулся ещё сильнее, твёрдый и мокрый от возбуждения. Он не мог отпустить его, пальцы просто замерли.
— Мам... я... прости меня, пожалуйста... — голос Жени сорвался, стал совсем тихим и дрожащим. — Я не мог больше сдерживаться... Твой запах... он сводит меня с ума уже полгода. Я знаю, что это больное, но... ты самая желанная женщина, которую я знаю.
Света медленно вошла в комнату и тихо закрыла за собой дверь. Этот щелчок прозвучал для обоих как окончательное пересечение границы. Она подошла ближе, и Женя увидел, как сильно поднимается и опускается её грудь под тонкой блузкой. В глазах матери кипел целый вихрь: шок, материнская боль, глубокое смущение... и то самое «что-то ещё» — тёплое, влажное, опасное.
После развода прошло уже восемь лет. Света давно привыкла жить ради сына, ради работы, ради того, чтобы «всё было нормально». Мужчин почти не было, а если и были — ничего серьёзного. Она чувствовала себя старой, ненужной, хотя тело ещё помнило, каково это — быть желанной. И вот сейчас её собственный сын, её тихий, заботливый Женя, которого она растила одна, лежит перед ней с её трусиками на лице и смотрит так, будто она — единственная женщина на свете. Это было неправильно. Это было страшно. Но в то же время где-то глубоко внутри неё шевельнулось давно забытое ощущение — она желанна. По-настоящему, жадно, до дрожи.
— Ты... нюхаешь мои трусики? — спросила она почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. Голос слегка дрожал. — И представляешь там меня? Свою маму?
Женя кивнул, не в силах отвести взгляд. Слёзы стыда стояли в глазах, но желание было сильнее.
Света медленно села на край кровати. Её маленькая тёплая ладонь легла ему на бедро — совсем близко к напряжённому члену. Она чувствовала жар его кожи и то, как сильно он дрожит.
— Глупый... глупый мой мальчик... — прошептала она с тяжёлым вздохом. В голосе звучала не только нежность, но и усталость, и странное облегчение. — Я давно замечала, как ты на меня смотришь. Сначала думала, показалось... Потом убеждала себя, что это просто возраст. А сама... сама иногда ловила себя на мысли, что мне это... нравится. Что кто-то наконец смотрит на меня не как на «маму Свету», а как на женщину.
Она осторожно взяла свои трусики из его рук. Поднесла их к своему лицу, вдохнула и чуть заметно улыбнулась — смущённо, почти виновато.
— Они ещё тёплые от меня... и мокрые, — тихо добавила она, краснея ещё сильнее. — Хочешь настоящий запах, Жень? Не из корзины... а от меня самой?
В её словах была смесь материнской заботы, женского любопытства и того самого запретного голода, который она прятала от себя много лет. Она знала, что это
Охотник. История третья. Марина.