Мы пили вино, и я чувствовала, как наши взгляды скользят по гладиаторам, по их телам, по их членам, которые слегка подрагивали, когда они чувствовали наши взгляды. Я чувствовала, как внутри меня разливается удовлетворение, смешанное с желанием.
Я чувствовала, как воздух в триклинии становится всё более плотным, как он пропитывается запахами, которые смешивались в единый, пьянящий коктейль. Нагретое тело, терпкое вино, сладкое масло, которое разливалось по мрамору и шёлку, и едва уловимый, но острый запах возбуждения, исходящий от мужских тел — всё это создавало невидимую, но осязаемую пелену, которая окутывала нас, делала воздух тягучим и живым. Полумрак, рассеиваемый десятками масляных ламп, отбрасывал золотистые, танцующие тени на высокие стены, где фрески изображали сцены из греческих мифов — нимф и сатиров, богов и смертных, сплетённых в вечном танце страсти. Я смотрела на них, и я чувствовала, как они оживают, как они становятся частью того, что происходило здесь и сейчас, как их каменные тела, казалось, двигались в такт нашим движениям, как их глаза следили за нами с немым одобрением.
Шестеро гладиаторов стояли вдоль стен, их тела были обнажены, их кожа блестела от масла. Масло стекало по их мышцам, по их животам, по их бёдрам, собираясь в капли на концах их членов, которые уже начали подниматься, становясь твёрдыми, горячими, готовыми. Капли масла медленно стекали с их головок, падали на мраморный пол, и я слышала, как они касаются камня, как этот звук смешивается с их дыханием — глубоким, ровным, но с тем особенным напряжением, которое появляется перед схваткой, перед тем, как тела отдаются страсти без остатка.
Я смотрела на их члены, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением. Каждый из них был уникален, как отпечаток пальца, и я хотела попробовать их все. Член галла был грубым и мощным, широкий у основания, с выступающими венами, которые вздувались, когда он был возбуждён, и тёмно-красной головкой, которая, казалось, горела, пульсируя в такт его сердцу. Член грека был длинным и прямым, с бледно-розовой головкой, которая блестела от влаги, его ствол был гладким, как шёлк, и я знала, как он скользит внутри, касаясь самых глубоких точек. Член нумидийца был огромным, почти пугающим — толстым, как моя рука, с тёмной, почти фиолетовой головкой, которая казалась ещё более тёмной на фоне его чёрной кожи, и я чувствовала, как он растягивает меня даже при мысли о нём. Член фракийца был толстым, средней длины, но с мощной, набухшей головкой, которая била в самые чувствительные места, и его ствол был покрыт выступающими венами, которые я чувствовала языком, когда брала его в рот. Член италийца был длинным и ровным, как копьё, с бледной, аккуратной головкой, которая скользила плавно и глубоко, почти не встречая сопротивления. Член испанца был толстым, горячим, с тёмной, набухшей головкой, которая была слегка изогнута вверх, что позволяло ему касаться моего самого чувствительного места при каждом движении, и я чувствовала, как он пульсирует, когда я смотрела на него.
Я переводила взгляд с одного на другой, и я чувствовала, как каждый из них был прекрасен по-своему. Я чувствовала, как моё тело откликается на их присутствие, как мои пальцы сжимают край ложа, как моя влажность становится почти невыносимой, как мои бёдра сжимаются, когда я смотрю на их члены, которые уже начали подниматься, становясь твёрдыми, горячими, готовыми.
Ливия поднялась с ложа, и я видела, как её туника соскальзывает с плеч, обнажая её тело, уже влажное от возбуждения. Её кожа блестела в свете масляных ламп,
В красных тонах