тому месту, которое всё ещё помнило их прикосновения — горячие, живые, настоящие, — и сон приходил с улыбкой. Снились они — галл, Филипп, Эвтих, — и тело просыпалось, всё ещё горя от их прикосновений, всё ещё помня их голоса, их дыхание, их пульсацию. Суббота ждала. Дни считались — шесть, пять, четыре, три, два, один, — и с каждым днём я чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое, что-то, что не могло быть остановлено. Это было только начало, и я знала, что впереди меня ждёт ещё много таких ночей, ещё много тайн, ещё много удовольствий, которые я буду открывать для себя, шаг за шагом, прикосновение за прикосновением.
Но за эту неделю я научилась смотреть по-новому.
Раньше я проходила мимо, не замечая. Теперь я видела.
Отец. Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожат провинции и трепещут вольноотпущенники. Я всегда думала о нём как о суровом, неприступном патриархе, чья постель — это место для сна и размышлений, а не для удовольствий. Но в ту ночь, когда я возвращалась из виллы Клавдии, я услышала звуки из его спальни. Я остановилась в коридоре, затаив дыхание. Голоса. Не один, а два женских голоса — низкие, грудные, с акцентом, который я не могла определить. И его голос — низкий, рычащий, как у зверя. Я подошла ближе, заглянула в щель между створками двери, и увидела.
Две мулатки. Молодые, гибкие, с кожей цвета тёмного мёда, блестящей от масла в свете масляных ламп. Они лежали на его постели, обнажённые, их тела переплетались, как змеи, и он стоял на коленях между ними, его руки сжимали их бёдра, его пальцы впивались в их кожу. Одна из них стонала, запрокинув голову, и я видела, как её грудь колышется в такт его движениям. Другая лежала на животе, и он входил в неё сзади, и я слышала влажный, хлопающий звук, который смешивался с их дыханием.
Взгляд не мог оторваться от отца. Он лежал на спине, его обнажённое тело блестело от пота в свете масляных ламп, член, скользкий и твёрдый, двигался в рабыне, которая сидела на нём сверху, её тело изгибалось в ритме, который он задавал. Его лицо было искажено — не страстью, а каким-то звериным, почти животным наслаждением, которое я никогда не видела у него раньше. Я смотрела, как он кончает — его тело содрогнулось, пальцы впились в её бёдра, и он упал на неё, тяжело дыша. Рабыни обнимали его, гладили по спине, шептали что-то на своём языке, и он отвечал им, улыбаясь, расслабленный, удовлетворённый. Я видела, как одна из них целует его плечо, как другая проводит пальцами по его груди, и он позволяет им это, он принимает это, он наслаждается этим.
Шаг от двери — сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но в голове прояснялось. Это не измена, не блуд. Это обыденность. Он — сенатор, господин, и рабыни — его вещи. Вещи, созданные для удовольствия, для утехи, для того, чтобы он мог забыть о сенатских заботах и просто быть мужчиной. Нормально. Правильно. По-римски. Я смотрела на свои руки, и я понимала, что это просто часть его жизни, часть мира, в котором я живу, мира, где рабы — это не люди, а предметы, которые можно использовать, как чашу для вина или ложе для сна.
Спальня матери. Дверь приоткрылась — она лежала обнажённая, её тело было расслаблено, дыхание ровное, и рядом с ней он. Её раб из Египта. Высокий, стройный, с кожей цвета полированного дерева и огромными тёмными глазами, смотрящими на
Соблазнитель. Окончание