Несколько. Мы собираемся вместе, развлекаемся, пробуем то, что нам запрещают. Мы умеем это делать. И я хочу, чтобы ты присоединилась.
Я сглатываю. Я знаю, о чём говорит сестра. Два года прошло с того дня в храме. Два года я жила с воспоминанием о деревянном фаллосе, о том, как он входил в меня, о боли, которая сменилась странным, запретным любопытством. Я помню, как через несколько месяцев после обряда, гуляя по рынку, увидела в лавке похожий предмет — поменьше, попроще, но так похожий на тот, священный. Помню, как долго стояла, глядя на него, как сердце колотилось, пока я совала монеты в руку продавцу. И как потом, ночью, в своей комнате, дрожащими пальцами я повторила то, что делала со мной жрица.
Почти каждую ночь с тех пор. Перед сном, когда служанки уходили и дом затихал, я доставала его из тайника — из-под подушки, из сундука, где хранила свои самые сокровенные вещи. Я научилась делать это медленно, осторожно, доводя себя до того самого момента, когда дыхание сбивается, а тело выгибается навстречу собственным рукам. Это стало моей тайной. Моим стыдом. Моим единственным настоящим удовольствием.
И Ливия, должно быть, знала. Ливия всегда знала всё.
— Я знаю, что ты уже попробовала, — говорит она, и в голосе её нет осуждения, только спокойная констатация. — Я видела тебя. Сквозь дверную щель, несколько месяцев назад. Ты не запиралась на засов, а я проходила мимо и услышала твой шёпот. Твой стон. И заглянула.
Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам. Жар разливается по лицу, шее, груди. Моя тайна, мои самые интимные ночи, мои дрожащие пальцы на деревянном фаллосе — всё это было на виду. Ливия видела меня растерянной, мокрой, потерянной в собственных руках.
— Не надо стыдиться, — продолжает Ливия мягко, и голос её звучит почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Я не говорю, что это плохо. Наоборот. Я была рада, что ты сама узнала своё тело, что тебе не нужны были чужие руки, чтобы понять, как это — чувствовать. Ты искала себя, и ты нашла. Это хорошо.
Я хочу провалиться сквозь мрамор, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но ноги приросли к земле, и я не могу отвести взгляда от Ливии — её спокойных глаз, её чуть заметной улыбки.
— Но теперь, — говорит Ливия, делая шаг ближе, — я предлагаю тебе больше. Чем деревяшка, чем собственные пальцы, чем одиночество и тишина, в которой ты шепчешь, чтобы тебя никто не услышал. Я предлагаю тебе живое тепло. Тела, которые не остывают, как дерево. Голоса, которые шепчут тебе на ухо, пока ты... — она замолкает, приподнимает бровь, и в глазах её загорается та самая выцветшая искра, — пока ты уже знаешь, что делать.
Я задерживаю дыхание. Мысль о том, что Ливия видела меня, слышала меня, знает, как я прижимаю фаллос к себе, как выгибаюсь, как кусаю губу, чтобы не закричать, — эта мысль обжигает. Но вместе со стыдом приходит странное, почти пьянящее облегчение. Мне больше не нужно прятаться. Мне больше не нужно притворяться.
— Что ты предлагаешь? — шепчу я, и голос мой предательски дрожит.
Ливия улыбается — шире, теплее, заговорщицки, как в детстве, когда мы убегали из дома и ели краденый инжир в саду.
— Сегодня вечером, — говорит она, и голос её звучит легко и буднично, как будто речь идёт о прогулке в саду, — мы встретимся с моими подругами. Там мы проведём обряд твоего посвящения.
Я замираю. «Обряд». Слово отдаётся эхом в голове, и я
Подхалим 6-я часть