по краю своего ложа. — Не бойся. Мы кусаемся только по просьбе.
Она смеётся — тихо, с гортанной хрипотцой, и я понимаю, что это шутка, но в ней есть доля правды. Я сажусь рядом с Сервилией, чувствуя тепло её тела. Ливия занимает место рядом с Клавдией, которая уже тянется к кувшину с вином.
— Девушки, — говорит Клавдия, разливая вино в чаши, — позвольте мне предложить тост за нашу новую сестру. За Валерию, которая наконец-то решилась перешагнуть через порог, за которым начинается настоящая жизнь.
Корнелия медленно отходит от колонны и садится на край ложа напротив меня, скрестив ноги и обхватив колени руками. Взгляд её прикован ко мне с той же изучающей серьёзностью, но теперь в нём проскальзывает что-то, похожее на одобрение.
— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спрашивает Корнелия, и голос её низкий, мягкий, без резкости.
Я сглатываю. Чаша с вином в руках дрожит, но я стараюсь взять себя в руки.
— Да, — говорю я почти шёпотом. — Я знаю.
— Скажи вслух, — настаивает Корнелия. — Для себя. Чтобы ты слышала свои слова.
Я оглядываю их всех — Ливию, Клавдию, Сервилию, Корнелию. Четыре пары глаз смотрят на меня с терпением и ожиданием. Я делаю глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по горлу, и говорю громче, отчётливее:
— Я пришла, чтобы научиться получать удовольствие. Чтобы быть свободной. Чтобы познать себя... и других.
Наступает тишина. Потом Клавдия медленно улыбается и поднимает чашу.
— Тогда пей. И мы начнём.
Клавдия кивает рабыне, которая бесшумно подливает вино. Та понимает без слов — опускает глаза и выскальзывает из триклиния, задвинув за собой тяжёлую портьеру.
Наступает тишина. Я слышу только шум фонтана за стеной и собственное сердце, которое колотится где-то в горле. Ливия касается моего запястья — лёгкое, успокаивающее прикосновение, но я всё равно напрягаюсь, чувствуя, как внизу живота разливается предвкушение, смешанное с паникой.
Портьера отодвигается. Входят трое.
Они ступают босиком, неслышно, как кошки, и я невольно задерживаю дыхание. Первое, что я замечаю — их тела. Совершенные тела, созданные не для войны, а для услаждения глаз. Они все одного возраста — лет двадцати пяти, не старше, — но каждый по-своему красив, и каждый привносит в комнату что-то особенное.
Первый — грек, это видно по его тонкому лицу, по чётким линиям скул и по тому, как он держит голову. Светлые волосы, коротко стриженные, чуть вьются на висках, и глаза у него ярко-голубые, почти прозрачные, как небо над морем. Он улыбается краем губ — не робко, не вызывающе, а так, как улыбаются мужчины, знающие свою цену. Его тело — гибкое, сухое, но мускулистое. Кожа бледная, с едва заметным загаром, подтянутая, с рельефными ключицами и грудью, очерченной как у статуи. Грудь гладкая, без волос, а дальше — вниз, к узкой талии, — взгляд скользит сам собой. Член у него покоится спокойно, но уже набухает, заметно длинный, с розоватой головкой, чуть приоткрытой, как бутон. Бёдра у него стройные, ноги длинные, мускулистые, как у бегуна. Он не скрывает себя, не прикрывается руками — он стоит перед нами обнажённый, как статуя, привезённая из Эллады. На правом плече у него тонкая татуировка — несколько переплетённых змей.
Второй — совсем иной. Галл, это сразу видно по его росту — он почти на голову выше грека — и по гриве рыжих, как медь, волос, которые падают на плечи тяжёлыми прядями. Лицо у него широкое, с резкими скулами и бледной, почти белой кожей, покрытой редкими веснушками на переносице. Глаза у него зелёные, как море в бурю, и в них нет
Голым перед девочкой