тело было стройным, с длинными ногами и тонкой талией, и я видела, как она сосёт его член с той же уверенностью, которая была в ней всё это время. Её язык работал вдоль его ствола, её пальцы сжимали его яички, и я видела, как он вздрагивает от её прикосновения. Вторая рабыня была смуглой, с кожей цвета полированного дерева и тёмными, почти чёрными волосами. Её тело было более мускулистым, с сильными руками и ногами, и она стояла на коленях рядом с ним, касаясь пальцами его груди, его сосков, его живота, пока первая сосала его член. Её глаза были карими, почти чёрными, и в них горела та же страсть, которая была во всех нас.
У Гая Клавдия было две рабыни. Одна из них была блондинкой, с волосами цвета спелой пшеницы и голубыми глазами, которые смотрели на него с обожанием. Её тело было тонким, почти хрупким, с маленькой грудью и узкими бёдрами, но я видела, как она сосёт его член с той же страстью, которая была в ней всё это время. Её губы сжимались вокруг его головки, её язык обводил её по кругу, и я слышала, как она стонет, когда он двигается внутри её рта. Вторая была темноволосой, с карими глазами и телом, которое было более полным, с округлыми бёдрами и высокой грудью. Она сидела на его бёдрах, касаясь пальцами его живота, его груди, его губ, и я видела, как она проводит пальцами по его члену, когда первая рабыня сосёт его, заставляя его стонать от нетерпения.
Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с любопытством. Я чувствовала, как Ливия касается моего плеча, как она наклоняется к моему уху, и я слышу её голос — тихий, почти шёпот, который проникает прямо в мою душу.
— Смотри, — говорит она, и в её голосе слышится странная смесь любопытства и напряжения, как будто она стоит на краю пропасти и смотрит вниз. — Он будет моим мужем через месяц.
Я смотрела на Марка Антония Сервия, на его красивое лицо, на его длинные ноги, на его член, который пульсировал во рту рыжей рабыни, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное тепло, смешанное с лёгкой тревогой. Он был прекрасен, но в его ленивой, надменной позе было что-то, что заставляло меня сомневаться. Он был хозяином положения, и я чувствовала, как его власть распространяется не только на рабынь, но и на всех, кто находился в этом зале. Я смотрела на Ливию, на её лицо, которое в свете ламп казалось мягким, почти уязвимым, и я чувствовала, как внутри меня разливается сочувствие, смешанное с любопытством. Она была моей сестрой, и она выходила замуж за этого человека. И она хотела увидеть, каков он в сексе.
Я смотрела на них, и всё вокруг исчезло — зал, шёпот подруг за спиной, даже дыхание Ливии рядом со мной. Остался только этот танец, этот хоровод плоти, который разворачивался передо мной, как живая, дышащая фреска, вырезанная из мрамора и шёлка. Мои пальцы впивались в край шторы, моё дыхание было поверхностным, и я не могла оторвать взгляда от того, что происходило на ложах, освещённых десятками масляных ламп, которые отбрасывали золотистые блики на обнажённые тела.
Публий Корнелий первым нарушил ритм минета. Я видела, как он поднимается на локте, и его тёмные волосы падают на лицо, как он откидывает их назад, открывая высокий лоб, блестящий от пота. Он оттолкнул голову высокой, смуглой рабыни, которая сосала его, и я слышала, как она издала
Так бывает.