покорности, свойственной многим рабам, — только холодная, выжидающая настороженность дикого зверя, который научился не рычать, но ещё не сломлен. Он шире в плечах, чем грек, тело у него мощное, по-варварски грубое: широкая грудь, покрытая светлым пушком, рельефные мышцы, которые перекатываются под кожей при каждом движении, плоский живот и бёдра, привыкшие держать седло и носить тяжёлые доспехи. На левом плече у него шрам — широкий, белесый, как от удара мечом. Грудь и живот гладкие, без волос, и это делает его похожим на языческого бога, вырезанного из северного дуба. Его член толстый, длинный, уже полностью напряжён, с тёмной, тяжёлой головкой, и я замечаю, что он слегка изогнут, как лук. Он не смотрит на нас — или смотрит сквозь нас, как смотрят рабы, когда хотят сохранить остаток гордости. Но я вижу, как дрожит жилка у него на шее, как сжаты его челюсти — он не спокоен, он ждёт, и в этом ожидании есть что-то звериное, голодное, от чего по спине пробегает холодок.
Третий — мальчик почти, хотя ему тоже около двадцати пяти. У него самые мягкие черты — почти женственное лицо, пухлые губы, огромные тёмно-карие глаза с длинными ресницами, которые делают его похожим на растерянного юношу, хотя в них уже угадывается опыт. Волосы у него тёмно-русые, волнистые, падают на плечи, и тело у него не такое мощное, как у галла, но гибкое, изящное, как у танцовщика. Кожа у него гладкая, тёплого медового оттенка, и на груди совсем нет волос — только гладкая, золотистая поверхность, по которой хочется провести пальцами. Его член полувозбуждён, средней длины, с аккуратной головкой, и я замечаю, что он — единственный из троих — не прячет взгляда. Он смотрит прямо на меня, и в его глазах я читаю вопрос: «Ну что, госпожа, я тебе нравлюсь?»
Все трое стоят в ряд, и у меня пересыхает во рту. Я никогда не видела обнажённых мужчин — не так, чтобы рассматривать, разглядывать детали, сравнивать. Конечно, я видела статуи в садах отца, но статуи — это холодный мрамор. А это — живое, тёплое, дышащее, с пульсирующей кровью под кожей, с запахом пота и масла, который смешивается с розами виллы.
Я сжимаю пальцами край ложа, чувствуя, как набухает моя собственная плоть, как отзывается тело на то, что я вижу. Тот же самый жар, что я чувствовала по ночам с деревяшкой в руках, — теперь он разливается внутри, горячий, влажный, неудержимый.
Ливия наклоняется ко мне и шепчет:
— Ну что, сестрёнка? Как тебе наши игрушки?
Я не могу оторвать взгляда от галла, от его твёрдого члена, который уже полностью проснулся и слегка подрагивает, и чувствую, как моё собственное тело отзывается на это — влажным, тянущим желанием.
— Они... — начинаю я, но голос срывается. Я прокашливаюсь и продолжаю, стараясь говорить твёрже: — Они красивые.
Клавдия смеётся, откидываясь на подушки, и манит грека к себе пальцем. Тот подходит, опускается на колени перед ней и целует её ступню, не отрывая взгляда от её лица.
— Это Эвтих, — говорит Клавдия, проводя рукой по его светлым волосам. — Грек из Сиракуз. Он умеет делать такие вещи, что у тебя снесёт крышу, поверь мне.
— А это Турн, — добавляет Корнелия, кивая на галла, который стоит неподвижно, сложив руки за спиной. — Мой любимчик. Только с ним надо осторожно — он горячий и иногда забывает, что он раб. Но когда он повинуется, он несравненен.
Я чувствую, как сердце колотится где-то в груди, и не знаю, куда смотреть — на лицо Турна, на
Поучительная сказка