её — та самая, плотная, упругая, тёмная от загара, с тёмными сосками, затвердевшими от пара, страха и возбуждения, — ходила ходуном при каждом его толчке, прыгала, подпрыгивала, и соски тёрлись о его грудь, когда он наклонялся, и отзывались на каждое движение. Анжела видела свою грудь со стороны, будто смотрела на себя сверху, видела, как она прыгает, подпрыгивает, отзывается, — и ненавидела это зрелище, и не могла от него отвернуться, и не могла перестать чувствовать, и не могла не чувствовать, и чувствовала.
Петя ускорился. Его ладони переместились с её бёдер на её руки, и он перехватил оба её запястья одной рукой — широкой, жёсткой, с пальцами, обхватившими оба запястья, как наручниками, — и прижал их к полку над её головой. Анжела попыталась вырвать и не смогла: его рука была стальным обручом, запястья горели под его хваткой, было больно — больнее, чем от шариков, — и она стонала, кусала губу, пыталась сбросить его руку и не могла. Петя нависал над ней, его лицо было рядом, его глаза смотрели в её глаза, и в его глазах не было пощады, не было нежности, не было даже похоти — в его глазах было «моё», и это «моё» было правдой, и эта правда была невыносима.
Галя отошла от каменки, подошла к полку, встала рядом. Смотрела. Молчала. И когда Анжела в очередной раз вскрикнула — сдавленно, рвано, зажимая рот, — Галя наклонилась к ней, положила руку ей на лоб и погладила — медленно, мягко, по волосам, — и сказала тихо, ровно, с той страшной тихой расстановкой, которая страшнее крика:
— Тихо, Лика. Тихо, девочка. Будешь орать — Борька услышит. А если Борька услышит — он же придёт. А он же тряпка. Ему же не надо видеть, как тебя в чужой бане на кукан насаживают, правда? Ему же спокойнее дома сидеть, книжечку читать, чаёк пить. А если узнает — ну, он же не мужик. Он же размазня. Он же всё равно ничего не сделает. Только нюни распустит, и тебя же будет жалеть, а не себя. А мы пожалеем. Мы по-другому. Мы по-соседски. Мы по-деревенски. У нас тут, Лика, если баба в деревню пришла — её вся деревня и драла. Драть будут всей деревней, и никто не спросит — хочет она или нет, потому что деревня не город, в городе размазня, а в деревне закон. Поняла? Тихо лежи. Сейчас отпустит. И спасибо скажешь — Галине, Петеньке. Скажешь: спасибо, деревенские. За науку.
И Галя выпрямилась, посмотрела на Петю и кивнула — коротко, по-деловому, с ленивой, сытой уверенностью, — и Петя ускорился, задвигался жёстче, размашистее, грубее, и Анжела забилась под ним, закричала — уже не в ладонь, а в потолок, и этот крик вырвался из неё помимо воли, и был он не от боли, а от стыда, от унижения, от того, что её видят, слышат, трахают, и всё это одновременно, и всё это не остановить. Её тело отвечало: грудь прыгала, ноги разъезжались, губы шептали уже не «нет», а что-то другое, что-то, что она не могла разобрать, не хотела разобрать, не хотела слышать.
Петя вошёл в ритм — тяжёлый, ровный, с тем самым хрустом шариков, — и не останавливался, не думал останавливаться. Анжела лежала под ним, принимала, ненавидела, и вдруг, на одну короткую секунду, когда шарики прошлись по особенно чувствительному месту, а Петя вошёл особенно глубоко и жёстко, почувствовала. Не боль. Не унижение. Удовольствие. Острое, короткое, прошившее, как иглой, от которого перехватило дыхание и свело ноги, —
Впервые с женой и ее подругой