Анжела легла на живот. Грудь лежала двумя тяжёлыми тёмными полушариями по бокам от неё, вжатая в доски, расплющенная под её весом, с тёмными сосками, которые тёрлись о дерево, и от жара набухли, и отвердели, и спина блестела от пота, и ягодицы, округлые, плотные, были выставлены, и блестели, и были — зовущие, и Петя видел их, и Галя видела, и никто не отводил глаз, и оба — и мужик, и баба — смотрели на эти округлости, на плавный изгиб от поясницы к бедру, на ту женскую линию, от которой у обоих перехватывает дыхание, и оба хотели, и оба знали, что сейчас будет, и молчали, и в этом молчании было — согласие.
Петя взял веник. Ударил по спине — раз, два, три, по спине, по бокам, по ногам, и каждый удар был жарче предыдущего, и каждый попадал ниже, ближе к пояснице, ближе к ягодицам, и Петя задерживал веник на пояснице, и проводил ниже, и веник скользил по верхней части ягодиц, и Галя следила за веником, и за рукой Пети, и за Ликиной жопой, и в лице её было то физиологическое, от которого раньше по спине бежал холодок, а теперь не холодок, а жар, и она знала, что потом, когда они останутся одни, она снимет ремень и будет тереть себя до изнеможения, и эта мысль уже жила в ней, уже грела, уже подгоняла.
Петя провёл веником по ягодицам — обоим, сразу, и веник прошёлся по нежной коже, по той коже, что загорела ровно, до шоколадного оттенка, и по коже пошли мурашки, и ягодицы сжались от жара, и разжались, и Анжела не убрала их, и не свела, и лежала, и принимала жар, и жар этот был уже не жаром бани, а жаром другого, и Галя плеснула на каменку, и пар ударил вверх, и жар стал плотнее, и Петина рука с веником прошлась между ягодиц, и Анжела вздрогнула, и Петя убрал веник, и поставил его к стене, и положил ладонь на правую ягодицу, и ладонь легла жадно, и сжала, и Анжела ахнула, и Галя стояла рядом, и смотрела, и в лице её было удовлетворение, и сытость, и та тёмная, командирская правда, которая говорит — да, вот так, вот это, вот этого я и хочу.
— Перевернись, — сказала Галя. Тихо, по-хозяйски.
Анжела перевернулась. На спину. Грудь легла по бокам двумя тяжёлыми тёмными холмами, и соски смотрели в потолок, набухшие, тёмные. Петя ударил последний раз, сильно, прямо по внутренней стороне бедра, по правому, по тому, что ближе, и Анжела вздрогнула, и всё внутри неё сжалось и расслабилось, и она почувствовала, как от жара и удара, как веник прошёлся по сведённым бёдрам, задев лобок через щель, и от этого её ладонь сама соскользнула с лобка, и рука легла на полок, и открылся её лобок — аккуратный, гладко выбритый, с тёмным треугольником вверху, и всё было розовое, и влажное, и пульсирующее, и зовущее, и Анжела не пыталась руку вернуть, потому что тело её решило само, и решение это было не отдать, а отдаться.
Петя смотрел на неё — на её открытый, аккуратно выбритый, влажный, пульсирующий лобок, и не мог оторваться, и не отрывался, и в лице его что-то сдвинулось, и в глазах что-то кончилось, и он понял, что ждать больше нельзя, и что ждать он больше не может, и что за эту минуту ожидания он сойдёт с ума, и что ему нужно — разрешение, одно-единственное разрешение, и он повернул голову к
Как я стал зарабатывать 2