магазина не добраться, поздно. Лампочка есть у Пети, потому что у Пети всё есть — от гвоздей до лампочек, от дров до денег.
Борис идёт через пролом. По тропинке, мимо мангала, мимо бани, к крыльцу Пети.
— Петр, у вас... то есть тебя ещё лампочки не найдётся? Сто ватт, в плафон. У меня перегорела, а я вечером почитать хотел.
— Хобот у тебя как в анекдоте, блин, — ни говна ни ложки. — Найдётся. Сейчас.
Петя уходит в дом. Возвращается с лампочкой в картонной коробочке. Протягивает. Борис берёт.
— Спасибо.
Борис кладёт лампочку в карман. Стоит. Хочет уйти. Петя говорит тихо, задумчиво, как бы между делом, как бы сменяя тему, или не сменяя, или продолжая ту же тему, которая идёт с утра, с момента, как Лика вылезла из машины в сарафане с вырезом.
— Кстати, Хобот. Тёлка у тебя потрясная. Ебал бы не слезая. И дойки, и жопа первоклассные, как только такому книжному червю, как ты, такая досталась. В очко-то пялишь её?
Борис немеет. Хватает воздуха. Надо бы возмутиться, надо бы сказать что-то резкое, надо бы встать и уйти, надо бы. Но шок и страх сжимают горло, и Борис только смотрит в землю, и Петя смотрит на Бориса, и Борис не выдерживает взгляда, и Борис не выдерживает вопроса, и Борис не знает, как ответить, потому что в его мире за такое бьют, а он не умеет бить, и в его мире за такое уходят, а он не может уйти, потому что лампочка уже в кармане, и слово уже вышло, и назад не засунешь.
— Петя. Давай не будем об этом. Спасибо за лампочку.
Борис берёт лампочку и быстро уходит. К себе. Через пролом. Молча.
Вдогонку летит Петин голос, негромкий, хриплый, с той самой хозяйской усмешкой:
— А зря. Я бы такую во все щели имел.
Борис не оборачивается. Идёт быстрее. Лампочка в кармане. В ушах звенит: «Тёлка у тебя потрясная, Хобот. Ебал бы не слезая. Я бы такую во все щели имел». И Борис не знает, что Петя не шутит. И Борис не знает, что через шесть часов этот самый Петя будет внутри его жены. И Борис не знает, что в этот момент, на крыльце, с лампочкой в кармане, Петя уже решает, как он будет её драть. И когда. И где. И сколько раз.
Борис шёл через пролом в заборе — быстро, неровно, спотыкаясь о корни, — и лампочка в кармане куртки стучала о бедро при каждом шаге, и этот стук был единственным звуком, потому что Борис не дышал, или дышал, но не слышал себя. Забор кончился. Двор. Крыльцо. Три ступени вверх. Борис поднялся, открыл дверь, вошёл — и остановился в прихожей, и стоял, и не снимал обувь, и не включал свет, потому что свет включить было нельзя: лампочка в кармане, а вкручивать — значит признать, что сходил, что взял, что был там, на крыльце, и слышал то, что слышал.
Анжела сидела на кухне. Слышала, как он вошёл. Слышала, как остановился. Слышала тишину после.
Она ждала.
Она ждала двадцать лет — не этого, но такого: когда он входит, и молчит, и не может сказать, что случилось, и она должна подойти, и спросить, и догадаться, и не давить, и не злить, и сделать вид, что всё нормально, что лампочка — это просто лампочка, а не цена, которую он только что заплатил за то, что не смог защитить.
Она не двинулась с места.
Борис прошёл в комнату. Лёг на диван, не снимая куртки. Отвернулся к стене.
Из моего дневника