себя мыть не может. Пена пошла по лопаткам, между лопаток, ниже, к пояснице. Галя не торопилась. Намылила плечо. Другое. Шею сзади, там, где волосы.
Анжела лежала. И с ней происходило то, чего не происходило двадцать лет: кто-то мыл ей спину. Тёплая вода, тёплая рука, тёплая мочалка, тёплый воздух, тёплое дерево. Всё — тёплое. И Анжела не думала ни о чём, или думала — мягко, неясно, как думают в полусне, когда мысль — не мысль, а ощущение, у которого ещё нет имени.
— Перевернись, — сказала Галя.
Анжела перевернулась. На спину. И посмотрела в потолок — в тёмное дерево, в сучки, в прожилки смолы, — и Галя вела мочалкой по животу, по бокам, по рёбрам, осторожно обходя грудь, не прикасаясь к соскам, и Анжела лежала, и грудь её поднималась и опускалась, и Галя смотрела на эту грудь — не как мужчина, не как зэк, а как женщина, которая знает, что эта грудь — чья-то собственность, и не её, и трогать — нельзя, но мыть — можно, и мыла.
— Хорошо, — сказала Анжела. Тихо. И сама удивилась, что сказала это вслух.
— Хорошо, — согласилась Галя. И улыбнулась. Впервые за весь вечер.
Ополоснула из ковша. Вода потекла по животу, по бокам, по бёдрам, по ногам, и Анжела лежала, и вода стекала, и с каждой стекающей каплей что-то уходило из неё — грязь, пот, день, дорога, Борис, лампочка, Петя на крыльце, его глаза, его слова, его хрип. Всё — вода уносила. И Анжела лежала, и ей было хорошо, и хорошо — это было страшно, потому что хорошо бывает только перед самым плохим.
ПАР И РАЗГОВОР
Галя отложила мочалку. Подошла к каменке, плеснула ковшом. Пар ударил в потолок, жар стал плотнее, и воздух сделался белёсым, как кипящее молоко, и в этом белёсом остались только они: два тела, каменка, полок, да тихий стук капель по камням.
Галя села рядом с Анжелой. Не вплотную, на расстоянии ладони. Подбросила на каменку ещё ковш, и жар накрыл обеих, и Анжела закрыла глаза, и Галя закрыла глаза, и дышали обе ртом, и дыхание вошло в общий ритм, как входит в общий ритм сердце у женщин, которые лежат рядом в бане и не думают ни о чём, а думают обо всём сразу.
— Лик, — сказала Галя. — Тебе хорошо?
— Хорошо, — сказала Анжела. И помолчала. И сказала: — Галя, я ведь Бориса люблю.
Галя не ответила. Подбросила ещё ковш на камни. Жар стал гуще.
— Люблю, — повторила Анжела. — Двадцать лет люблю. И знаешь, что самое паршивое, Галя? Не то, что денег нет, и не то, что в Турцию мы не можем, и не то, что он на меня не смотрит так, как раньше. Это всё я переживу, я двадцать лет это живу, привыкла. А самое паршивое — Галя, я его хочу. Понимаешь? Хочу. И он меня хочет, я знаю, что хочу, я вижу, как он на меня смотрит, когда думает, что я не вижу. И он не может. Уже пятый год, Галя. Пятый год не может. И не потому что разлюбил, и не потому что я стала страшная, и не потому что у него кто-то есть, я бы узнала, я бы почувствовала, я двадцать лет за ним наблюдаю, я каждую его складку знаю. А он не может. И мы оба делаем вид, что это неважно. Что главное — чтобы ужин был вовремя, и маму мою навестить, и в отпуск — в эту дыру, потому что в Турцию не
Штакет