лобку. Ассистентки, повинуясь его короткому кивку, нажали на рычаги — и кресло развело бёдра Анны ещё шире, до предела, так что стали видны самые потаённые складки. Анна вскрикнула, попыталась сжать колени — бесполезно, ремни держали мёртво. Доктор бесцеремонно раздвинул половые губы — широко, насколько позволяла анатомия, — обнажая влажный, розовеющий вход во влагалище. Он зафиксировал их разведёнными, и камера жадно впилась в открывшуюся картину: каждую складочку, каждую тень, каждую подробность — от клитора до самого входа, зияющего тёмной, беззащитной пустотой. Анна чувствовала, как холодный воздух касается самой интимной глубины. Зал притих, вглядываясь. На огромном экране за сценой транслировался крупный план: раздвинутые малые губы, вход во влагалище. Горячие слёзы стыда текли по вискам, всё тело сотрясала крупная дрожь.
— Господа, я поражён! — конферансье прижал руку к груди в притворном восхищении. — Вы видели этот вход? Этот розовый, трепещущий, беззащитный бутон? Как он сжимается от одного лишь воздуха — словно пытается спрятаться! Она дрожит — буквально трясётся от стыда! Потрясающее зрелище. Искреннее, неподдельное. Никакой игры — чистый, беспомощный стыд. А теперь, господа, обратите внимание: даже в таком развёрнутом виде, даже под таким освещением — влагалище сухое. Ни намёка на возбуждение. Просто розовая, испуганная плоть. Ради таких моментов и стоит жить, господа.
— Синьора Анна, вы меня поражаете. Дрожит, краснеет, плачет — а тело будто не её. Словно две разные женщины: одна — комок нервов и стыда, вторая — мраморная статуя. Что ж, — он вздохнул и повернулся к доктору, — если синьора не желает нам помогать, придётся заглянуть глубже. Доктор, расширитель, будьте добры.
Доктор взял со столика блестящий металлический инструмент — трёхстворчатый гинекологический расширитель. Анна, увидев его, дёрнулась в ремнях и заскулила. Конферансье шагнул ближе и заговорил — мягко, почти заботливо:
— Ну-ну, ангел мой. Это просто расширитель. Совсем не больно. Просто холодный металл. Мы должны видеть вас изнутри, понимаете? Должны заглянуть в самую вашу глубину. А как ещё мы туда попадём? — Он кивнул доктору. — Прошу.
Оболенский приставил холодные створки ко входу во влагалище — туда, куда минуту назад был устремлён каждый взгляд в зале. Анна зажмурилась и затаила дыхание.
— Осторожнее, доктор, осторожнее, — конферансье придвинулся ближе, вглядываясь в монитор. — Мы не хотим повредить ни единого миллиметра этой прелести. Господа, вы только посмотрите — металл входит, а плоть расступается. Трепещет. Сопротивляется. Но по-другому никак.
Металл скользнул внутрь и створки разошлись, максимально растягивая стенки. Анна застонала сквозь стиснутые зубы. На огромном экране за сценой развернулась картина, которую минуту назад не мог вообразить никто: изнутри, в подробностях, под неестественным углом — розовые, подрагивающие стенки, складочка за складочкой, и в глубине, как драгоценность в шкатулке, — шейка матки.
— Великолепно! — выдохнул конферансье. — Вы только взгляните, господа. Камера пробирается туда, куда не проникал ещё ни один взгляд. А теперь — внимание. Сейчас доктор поместит в эту чудесную глубину кое-что особенное. Сюрприз, о котором вы узнаете позже.
Оболенский аккуратно ввёл к шейке матки тонкий эластичный зонд с микрокамерой и подсветкой, а затем — что-то ещё, небольшое. Второй сектор монитора показал матку и притаившийся у входа в неё непонятный резервуар. Зал зашептался. Доктор работал молча, а конферансье не счёл нужным объяснять.
Оболенский осторожно ослабил створки расширителя и извлёк инструмент — резервуар и зонд остались внутри, у шейки матки. Конферансье проводил расширитель долгим, полным театральной грусти взглядом и вздохнул:
— Жаль, господа, искренне жаль. Но главное уже внутри, и камера не подведёт. Мы ещё увидим всё в нужный момент. А пока, — он
Безответная любовь)