курсе, вон как смотрит». Он поправил рубашку, под которой пластиковая клетка напоминала о себе тупым давлением, и сосредоточился на спине жены — на том, как перекатываются мышцы под шёлком, как бретелька чуть сползла с плеча, открывая ключицу.
Они миновали лобби и вышли на открытую террасу. Здесь музыка была уже совсем близко — ритм бил в грудь, басы вибрировали в каменных плитах под ногами. Широкая лестница спускалась к бассейну и клубной зоне: внизу, в чаще прожекторов и цветного дыма, двигалась толпа — тёмные силуэты в вспышках стробоскопов, взметнувшиеся руки, блеск бокалов у барной стойки. Пальмы вдоль бассейна были подсвечены снизу, и их листья казались вырезанными из зелёного огня.
Наташа остановилась на верхней ступеньке. Ветер с моря подхватил подол её платья, и шёлк взметнулся, обнажая стройную загорелую ногу — не просто мелькнул, а взлетел, как театральный занавес, открывая гладкую кожу бедра, изгиб ягодицы, тонкую полоску паха. Она не стала одёргивать платье — позволила ветру играть с тканью, а тем, кто стоял внизу, — смотреть. Потом обернулась к Диме, и в её глазах горел тот самый огонь, который он уже видел сегодня — в душевой, в номере, перед тем как она застегнула чокер.
— Значит так, кукколдик мой, — сказала она, и её голос дрожал от предвкушения. — Найди нам столик, где потише. А я пойду потанцую. Ты же не любишь танцевать.
— Не люблю, — подтвердил он.
— Вот и отлично. — Она шагнула ближе, провела пальцем по его щеке. — Сиди, смотри, наслаждайся. Обещаю, шоу будет что надо.
Она подмигнула ему и начала спускаться по лестнице — медленно, с королевской грацией, чувствуя, как десятки глаз приклеиваются к её фигуре. Ветер снова подхватил подол, и на этот раз шёлк облепил её спереди, на мгновение прорисовав всё, что было скрыто: округлость живота, треугольник лобка, даже намёк на соски, напрягшиеся от ночной прохлады. Наташа не поправляла платье — она позволила ткани жить своей жизнью, а сама продолжала спускаться, прямая, как стрела, с лёгкой улыбкой на губах.
Дима проводил её взглядом. Потом выдохнул — длинно, прерывисто, — поправил брюки, под которыми всё ещё ныл член, и начал спускаться следом, держась в тени перил.
Внизу, в море огней и басов, его жена уже входила в толпу. И толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля.
Вечеринка начиналась.
* * *
Музыка ударила в грудь, едва они миновали последнюю ступеньку. Здесь, внизу, она была уже не фоном — она была стихией. Басы пробирали до костей, вибрировали в каменных плитах, заставляли воздух дрожать. Цветные прожектора резали темноту лучами — то изумрудными, то рубиновыми, то пронзительно-синими, — и в их вспышках танцпол казался живым организмом: десятки тел двигались в едином ритме, взметались руки, блестела влажная от пота кожа.
Наташа вошла в это море первой — и море расступилось.
Это не было преувеличением. Люди оборачивались. Мужчины замирали на полуслове, забывая о своих спутницах. Женщины окидывали её быстрыми оценивающими взглядами — кто с завистью, кто с презрением, кто с неожиданным интересом. А она шла сквозь толпу, прямая, как натянутая струна, и чёрный шёлк её платья впитывал свет прожекторов, отливая то синевой, то пурпуром. При каждой вспышке стробоскопа ткань на долю секунды становилась прозрачной, и сквозь неё проступали очертания тела — не детали, но обещание деталей: тёмные круги сосков, треугольник внизу живота, длинная линия бедра.
Дима шёл следом, но на расстоянии — так, как они договорились. Он видел, как его жена входит в толпу, и чувствовал странную смесь гордости и ужаса. Гордости — потому что
Дождалась 7 продолжение