в мусорку, забыть, как страшный сон, и провести остаток отпуска на лежаках с коктейлями. И через неделю вернуться домой. В нашу обычную жизнь. В обычный секс раз в месяц. В твои фантазии, которые так и останутся фантазиями.
Она сделала паузу.
— Или мы можем надеть эти наряды и спуститься в клуб. И узнать, что будет дальше. И я обещаю тебе — она провела пальцем по его губам, — это будет лучший отпуск в нашей жизни. Потому что всё складывается именно так, как мы хотели. Даже лучше. Сама судьба нам подыгрывает.
Дима смотрел на неё — растрёпанную, с горящими глазами и приоткрытыми губами, — и чувствовал, как страх медленно отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то горячему и тёмному, что поднималось из самой глубины живота.
— Хорошо, — сказал он. — Мы идём.
Наташа просияла. Встала на цыпочки и поцеловала его — легко, благодарно.
Она запустила руку в пакет в последний раз и извлекла чокер — узкую чёрную бархатную ленту с маленькой золотой биркой. На бирке было выгравировано одно слово: «Nataşa».
— Тогда помоги мне одеться. У нас меньше часа.
* * *
Наташа подошла к зеркалу и встряхнула платье, расправляя шёлк. Ткань струилась между пальцев, как вода, — прохладная, гладкая, невесомая. Она переступила через подол, потянула платье вверх, и оно скользнуло по бёдрам, по талии, легло на плечи тонкими бретельками. Наташа поправила грудь, укладывая её в лиф, и повернулась к зеркалу.
Эффект был мгновенным.
Чёрный шёлк обтекал её фигуру, как вторая кожа. Тонкие бретельки почти терялись на загорелых плечах, а глубокий вырез спереди мягко очерчивал и приподнимал её огромные груди — они лежали в чашах платья, как два спелых плода, готовые вывалиться при любом резком движении. Соски проступали сквозь ткань двумя отчётливыми бугорками. Талия казалась тоньше, бёдра — круче, а когда она сделала шаг в сторону, оба разреза распахнулись, и в зеркале мелькнуло самое сокровенное: гладко выбритый лобок, нежные складки половых губ, полоска загорелой кожи, уходящая в тень между ног.
— Ого, — выдохнул Дима за её спиной.
Наташа медленно повернулась, проверяя, как платье ведёт себя в движении. При каждом шаге разрезы расходились, открывая то одно бедро, то другое, то промежность целиком. Сзади платье ниспадало до пола, но когда она шла, шёлк расступался, и на мгновение становились видны её ягодицы — полные, округлые, без единой полоски от купальника.
— Я выгляжу как... — она запнулась, подбирая слово.
— Как богиня, — закончил Дима. — Как очень, очень доступная богиня.
— Вот именно, — она улыбнулась своему отражению. — Доступная. Это ключевое слово.
Она повернулась к мужу и увидела, что он всё ещё держит клетку в руке. Его член уже начал приподниматься — вид жены в этом платье действовал безотказно.
— А теперь ты, Димасик, — сказала она, подходя к нему. — Давай-ка приведём тебя в порядок.
Она взяла клетку из его рук и опустилась перед ним на колени. Её пальцы ловко расстегнули замочек, разъединили кольцо и капсулу. Дима стоял, глядя сверху вниз на её склонённую голову, на то, как её груди колышутся в вырезе платья, и его член наливался кровью всё быстрее.
— Наташ, я не уверен, что...
— Тсс, — она подняла на него глаза. — Доверься мне.
Она попыталась надеть кольцо — но член уже встал слишком сильно, и протолкнуть яички сквозь кольцо не получалось. Наташа нахмурилась.
— Вот же ж, — пробормотала она. — ты слишком возбуждён. Так дело не пойдёт.
Она на секунду задумалась, а потом, без предупреждения, резко хлестнула его ладонью по яйцам — не сильно, но достаточно, чтобы по
Ивановы - Семья Нудистов.