молчал, — зуд становился нестерпимым. Она хотела, чтобы он сказал что-то. Хоть слово. Хотелось, чтобы он отреагировал — как тот дед, как мужики на трассе. Чтобы посмотрел с голодом. Чтобы дал ей понять, что она его хочет.
А он — молчал. Вёл фуру. И молчал.
Рита чуть откинулась на спинку. Чуть развела колени — незаметно, просто расслабила ноги. Сарафан натянулся на бёдрах, и край его пополз вверх. Она не поправила. Пусть видит. Пусть знает, что под сарафаном — только верёвочки. Пусть хоть как-то отреагирует.
Пётр убрал руку с рычага. Коротко, не оборачиваясь, глядя только на мокрую дорогу:
— Снимай сарафан. Медленно. Чтоб я видел.
Рита не сразу поняла. Повернула к нему голову, открыла рот — что сказать, она и сама не знала, — но он перебил, не повышая голоса:
— Снимай. Через голову. Руки подними, когда будешь стягивать. Покажешь сиськи.
Рита посмотрела в окно. Сплошная стена дождя, ни одного огонька, ни одной машины навстречу. Посмотрела на свои руки — мокрые, дрожат мелко, не от холода даже, а от самой ситуации. Сарафан на ней лип к телу, под ним всё видно, и она знала, что он видит. Если сейчас начнёт вылезать из фуры — это будет не «гордо ушла», а просто мокрая тёлка на обочине, часа полтора до ближайшего посёлка, и никакого телефона, потому что сеть здесь не ловит.
Она подумала об Олеге — как он сейчас сидит у себя, спокойный, ни о чём не жалеющий, — и ей вдруг стало всё равно. Не назло ему. Не ради него. Просто — стало всё равно. Пусть. Пусть даже не узнает, что она могла — вот так, на обочине, с первым встречным. Ей захотелось сделать это. Просто сделать. И страх, который ещё секунду назад стоял в горле, ушёл, и осталось только то, от чего у неё по коже пошли мурашки: что он не спрашивает. Он решает. И она будет подчиняться. И от этой мысли ей стало мокро не от дождя.
А он — мужик, который ведёт фуру, и решает в кабине он.
— Ладно, — сказала она тихо.
Стянула сарафан через голову. Медленно, как он и просил. Подняла руки, когда ткань пошла вверх, и грудь — маленькая, плотная, с тёмными сосками, которые затвердели от холода и от того, что происходило, — на секунду появилась целиком, прежде чем сарафан лёг ей на колени. Под сарафаном — трусики на верёвочках, чёрные, мокрые, облепившие тело. Плоский живот, гладкий лобок, и тонкие ленты, завязанные на бёдрах, — и узкая полоска ткани между ягодиц, которая врезалась в кожу.
Пётр скосил глаза. Посмотрел — коротко, без выражения, как смотрят на вещь, которую заказали и которая наконец приехала. Не ухмыльнулся, не присвистнул, не сказал «ни хера себе». Просто посмотрел, кивнул сам себе.
— На колени. На пассажирское. Жопой ко мне. Лицом к стеклу.
Рита замерла. Не поняла. Или не захотела понять.
— Давай, — сказал он, и голос у него не изменился. — Шевелись. Я за рулём.
Рита встала с пассажирского сиденья. Кабина узкая, потолок низкий — пришлось пригнуться. Переступила через сумку, которая лежала на полу. Повернулась спиной к нему, лицом к пассажирской двери. Встала коленями на сиденье — сначала одно колено, потом другое. Сиденье было широкое, и она поместилась, но ноги пришлось расставить — иначе не удержаться. Получилось — на коленях, лицом к двери, попкой к нему, и бёдра раздвинуты, и она чувствовала, как между ними — воздух, и как её попка, голая, с тонкой лентой стринга в ложбинке, выставлена к нему — открыто, как
Новый друг моей жены