с чернилами, которые пахли железом и желчью. Писал.
О Лукреции, которая решила оставить. О новости с юга: мор кончился. О решении: трое уходят, одиннадцать остаются. О Паоло, который вырезал человечка и сказал «это ты». О Франческо-маленьком, который коснулся моего лица и улыбнулся, с зубом, как жемчужиной. О Виолетте, которая дала хлеб и сыр и сказала «иди, пиши, возвращайся». Об Анджело, который стоял за её спиной, как стена. О Беатриче, которая была, как холм. О всех. О каждом. О жизни.
Записывай, Лука. О последнем вечере. О хлебе, который Виолетта дала. О человечке, которого Паоло вырезал. О зубе, который блестел. О руке на животе, которого ещё нет. О топоре, который спит у двери. О кукле, которая зовётся Лючией. О монахе, который читает хронику и рушится. О старухе, которая улыбается. О мальчике, который видел ад и вырезает людей из дерева. О всех. О каждом. О жизни, которая — была. Здесь. В этой деревне. За кривым забором. Под мёртвым небом. В чумном мире. Жизнь.
Завтра — дорога. Флоренция. Город мёртвых, который стал — может быть — городом живых. Трое. Клара. Брат Франческо. Я. С пергаментом. С чернилами. С хлебом и сыром. С человечком из дерева в кармане рясы. С хроникой, которая не кончается, потому что жизнь не кончается, пока есть рука, которая пишет, и глаз, который видит, и сердце, которое бьётся.
Чума отступала. Осень углублялась. Мор кончился. Может быть. Жизнь продолжалась. Точно.
***
ГЛАВА XXVI
Anno Domini 1348, сорок шестой день от начала хроники.
Уходили на рассвете.
Туман лежал на полях, белый, густой, как овечья шерсть, и деревня тонула в нём, как корабль в море, и видны были только крыши, тёмные, мокрые, как спины китов. Солнце не встало. Небо было серым, низким, и воздух пах осенью, землёй и последней травой, которая ещё не легла.
Гвидо стоял у забора. С топором. Как всегда. Как в первый день, когда я пришёл в монастырь, и как в последний. Он не изменился. Тот же камень, тот же топор, то же лицо, высеченное из кремня. Но глаза — другие. Не тверже, не мягче. Глубже. Как колодец, который копали год и наконец нашли воду.
— Три дня, — сказал он. Те же слова, что и тогда, когда мы уходили в Сиену. Но теперь — другие. Не угроза. Обещание. Обещание человека, который остаётся и будет держать. Держать забор, деревню, людей, жизнь.
— Три дня, — ответил я. — Если не вернёмся...
— Вернётесь.
— Если нет — хронику возьми. В третьем доме. На столе. Пергамент.
— Возьму. — Пауза. — Но вернётесь.
Мы стояли. Два мужчины. У забора. В тумане. Между нами — всё, что было: ночь с Изабеллой, убийство мародёров, болезнь, выздоровление, забор, огород, куры, коза, смех, страх, жизнь. И между нами — то, чему не было названия. Не дружба. Не братство. Другое. То, что рождается, когда двое проходят через смерть и остаются, и один уходит, а другой остаётся, и оба знают, что могут не увидеться, и оба молчат об этом, потому что слова — лишние.
Он протянул руку. Я пожал. Крепко. Как якорь. Рука сапожника, мозолистая, сильная, с мозолями от дратвы и топора. Моя рука — рука писаря, с чернильными пятнами на пальцах. Две руки. Два мира. Одно пожатие.
— Береги их, — сказал я.
— Берегу. — Он отпустил руку. Кивнул. Один раз. Коротко. Повернулся. Ушёл. За забор. С топором. К своим. К одиннадцати, которые оставались, и которые были — его. Его семья. Его ответственность. Его жизнь.
Виолетта вышла. Молча. С кувшином молока, тёплого, парного, от козы, которую
Мой брат Никита