Лючия за меня. — Я ничья. Я — умирающая. А он — твой. Если хочешь. Если возьмёшь.
Изабелла смотрела на Лючию. Долго. Потом — повернулась ко мне. Взяла мою руку, которую я протянул ей, и положила себе на колено.
— Хочу, — сказала она.
Я поцеловал её. Не так, как целовал Лючию, — не отчаянно, не яростно. Медленно. Осторожно. Как пьют вино, которое боятся пролить. Губы её были мягкими, полными, и вкусными — не солёными, как у Лючии, а горьковатыми, с привкусом пыли и дорог. Она ответила — сначала неуверенно, потом глубже, и язык её коснулся моего, и я почувствовал, как она дрожит.
Мои руки легли на её плечи, скользнули вниз, по рукавам платья, нашли шнуровку на спине. Развязали — медленно, путаясь в узлах. Она помогла — потянула платье через голову, и под ним — рубаха, тонкая, мокрая от пота. Я стянул и её.
Тело. Живое. Не лихорадочное, не бубонное, не гниющее — живое. Грудь — полная, тяжёлая, с крупными сосками цвета тёмного вина. Талия — мягкая, с складкой на животе, которая говорила, что она ела, когда ел мир, до чумы. Бёдра — круглые, сильные, с родинкой на левом, как мушка на белой коже[2].
Я наклонился и взял сосок в рот. Она вздохнула — коротко, резко, как от боли. Рука легла мне на затылок, прижимая. Я сосал — жадно, голодно, как ребёнок, как умирающий, как человек, который не ел три дня, хотя ел — но не это, не это. Мой язык кружил по соску, тёр, щекотал, и она стонала — тихо, в затылок мне, и пальцы её сжимались в моих волосах.
— Подожди, — прошептала она. Отстранила меня. Опустилась на колени.
На коленях. Передо мной. В полумраке подвала, на гниющей соломе, рядом со спящим «мужем» и умирающей женщиной. Она расстегнула мне рясу — снизу, ловкими пальцами ткачихи, которые знали, как работать с нитями. Достала мой стояк — твёрдый, пульсирующий, горячий.
— О, — сказала она. Просто — «о». И взяла его в рот.
Тепло. Влажность. Её язык — широкий, мягкий — лёг на уздечку, как лента на пергамент. Она обхватила ствол рукой — не сжала, нет, а держала, как держат кисть, — и начала двигать головой. Медленно. Вниз — до основания, до волос, до кожи лобка. Вверх — до головки, обводя её языком по кругу, медленно, влажно, с хлюпаньем, которое в тишине подвала звучало как музыка.
Я запрокинул голову. Сжал зубы. Не закричать. Не застонать — Гвидо спал в трёх шагах, и Лючия лежала в пяти, и я не знал, спит она или нет, и мне было плевать. Изабелла сосала — ритмично, глубоко, с причмокиванием, и рука её двигалась вдоль ствола в такт рту, и я чувствовал, как поднимается, как кипит, как семя собирается где-то глубоко, в ядре, в корне, и подступает, подступает...
— Стой, — прохрипел я. Отстранил её. — Не так. Не сейчас.
Она подняла голову. Глаза блестели. Губы — мокрые, разбухшие. Красные, как рана.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я хочу быть в тебе. Не в твоём рту. В тебе.
Она кивнула. Легла на спину — на солому, рядом с местом, где мы с Лючией... Нет. Не думай о том. Не сейчас.
Она раздвинула ноги. Я лёг между ними. Вошёл — медленно, по миллиметру, чувствуя, как раскрывается она, как принимает, как обнимает, мокрая, тесная, живая. Она выдохнула мне в ухо — длинно, дрожаще, и ноги её обвили мои бёдра, крепко, как плющ на стволе.
Я двигался. Медленно, потом быстрее. Её бёдра двигались
Близнецы.