Лицо его было — никакое. Не злое, не удивлённое, не оскорблённое. Никакое. Как стена, с которой облупилась штукатурка.
— Изабелла, — позвал он. Голос ровный и сухой.
Она вздрогнула. Проснулась — мгновенно, как от удара. Повернула голову. Увидела Гвидо. Я почувствовал, как напряглось её тело — каждая мышца, каждый нерв, как струна, которую натянули до предела.
— Гвидо...
— Вставай. — Он не кричал. Не повышал голос. — Уходим.
— Гвидо, послушай...
— Нет. — Он поднял руку. Ладонь — широкая, мозолистая, с опухшим порезом на тыльной стороне. — Не надо. Я не дурак, Изабелла. Я слышал. — Пауза. — Слышал всё.
Тишина. Лючия не шевелилась — может, спала, может, притворялась. Я лежал, чувствуя два тела рядом — одно холодное от ужаса, другое горячее от лихорадки, — и молчал, потому что слова здесь были лишними, как кресты на могилах безымянных солдат.
— Ты слышал, — повторила Изабелла. Не вопрос. Подтверждение.
— Слышал. И что? — Гвидо прислонился плечом к косяку. — Ты думала, я сплю? Я спал. Потом — проснулся. Когда ты... — Он замолчал. Сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось на тощей шее. — Когда ты стонала. И я лежал. Слушал. И думал: встать? Убить монаха? Или лежать?
— И что решил? — спросила Изабелла. В голосе её — вызов, но под вызовом — страх, тонкий, как лезвие.
— Решил — лежать. Потому что убить монаха — значит остаться одному. Потому что ты — не моя. Никогда не была. Агосто Кальфуччи владел тобой, как вещью. Я украл тебя, как вещь. Но ты — не вещь. Ты — баба, которая делает, что хочет, когда хочет, с кем хочет. Я это знал. Знаю. — Он сплюнул на пол. — Просто не думал, что узнаю это так.
Изабелла села. Натянула рубаху на грудь. Лицо её было бледным, но глаза — сухие, жёсткие.
— Ты ревнуешь?
— Нет. — Он помолчал. — Ревнуют те, кто думает, что владеют. Я — нет. Я просто... устал, Изабелла. Устал бежать. Устал делить тебя с призраками. Устал быть тем, кто вытаскивает через окно. — Он посмотрел на меня. Впервые — прямо, без злости, без вызова. — А ты, монах? Что ты думаешь?
— Я думаю, что в чумном городе нет ревности, — ответил я. — Нет собственности. Нет брака. Есть только жизнь и смерть. И то, что между ними.
Гвидо кивнул. Медленно. Как человек, который услышал то, что уже знал, но нуждался в том, чтобы кто-то произнёс это вслух.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. — Повернулся, чтобы уйти. Остановился. — Еда есть? Жрать хочу.
— Наверху. Хлеб, рыба, вино.
Он ушёл. Мы слышали его шаги — тяжёлые, шаркающие — по лестнице, по коридору, по каменным плитам трапезной.
Изабелла выдохнула. Долго.
— Он не убил тебя, — сказала она.
— Не убил.
— Он — хороший. — Пауза. — Лучше, чем я заслуживаю.
— Ты заслуживаешь большего, чем думаешь.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась — криво, горько, как человек, который слышит комплимент и не верит, но хочет верить.
— Ты — странный монах, Лука.
— Я больше не монах.
— А кто?
— Не знаю. Писарь. Могильщик. Любовник. Свидетель. — Я посмотрел на Лючию. Она лежала с закрытыми глазами, но губы её шевелились — чуть-чуть, как у спящего. — Мужчина, который не может спасти тех, кого любит.
Лючия открыла глаза. Один глаз — правый — был красным. Кровоизлияние. Чума добралась до сосудов. Левый — чистый, тёмный, живой. Два глаза, два мира: один — умирающий, другой — смотрящий.
— Ты не должен спасать, — сказала она тихо. — Ты должен
Панель. Машка. (ч. 16) (Отрывок)