навстречу — в такт, в ритм, как два маятника, которые синхронизировались. Грудь её качалась подо мной, тяжёлая, и я наклонился и взял сосок в рот снова, и она застонала — громче, чем хотела, и мы оба замерли, прислушиваясь. Гвидо храпел. Лючия молчала.
— Не могу тихо, — прошептала Изабелла. — Прости. Не могу.
— Не надо тихо.
Я ускорился. Толкался глубоко, жёстко, и она принимала, поднимала бёдра, встречала, и ногти её впивались в мою спину — в те самые шрамы от Лючиных ногтей, царапая поверх, свежее по старому. Я кусал её шею, её ключицу, её плечо. Она пахла иначе, чем Лючия, — не яблоками и не дымом, а хлебом и мышцами, землёй и женщиной, и этот запах кружил голову, как вино.
И тут — голос.
— Не останавливайтесь.
Лючия. Не спала. Лежала на боку, смотрела на нас. Глаза — тёмные, блестящие, с тем огнём, который не чума зажгла, а что-то другое, что-то старое, что было в ней до чумы, до монастыря, до меня.
— Не останавливайтесь, — повторила она. — Я хочу видеть.
Изабелла вздрогнула. Остановилась. Повернула голову к Лючии. Женщины смотрели друг на друга — через меня, через моё тело, которое было внутри Изабеллы, через воздух, который был тяжёлым от пота и секса.
— Лючия... — начала Изабелла.
— Тсс. — Лючия приподнялась на локте. Лицо её было бледным, измученным, но в глазах — жизнь. Яркая, жадная. — Я умираю. Но я хочу видеть, как живут. Не отворачивайтесь. Не из-за меня. Пожалуйста.
Изабелла посмотрела на меня. Я — на неё. И мы поняли друг друга без слов. Она повернулась ко мне, обняла за шею, и я вошёл в неё снова — глубже, чем раньше, и она ахнула, и мы начали двигаться, и Лючия смотрела.
Это было странно. Это было больше, чем странно. Это было — за гранью всего, чему меня учили, за гранью греха, за гранью человеческого. Трое в подвале: умирающая, монах и беглянка. И между ними — не стыд, не ужас, а что-то, чему нет названия. Может быть — святость. Если святость может пахнуть потом и семенем.
Лючия подошла ближе. Ползком, на четвереньках, слабая, шатаясь. Изабелла протянула руку — и Лючия взяла её. Их пальцы переплелись. Лючия наклонилась и поцеловала Изабеллу в губы — мягко, нежно, как сестра целует сестру, и в то же время — не как сестра. Изабелла замерла, потом — ответила. Их губы встретились, и языки — тоже, и я видел это, чувствовал, как Изабелла содрогается подо мной, как её мышцы сжимаются вокруг меня сильнее, и я понимал, что она целует женщину впервые, и что эта женщина умирает, и что от этого — от этого противоречия, от этой невозможности — возбуждение становится невыносимым.
— Лука, — прошептала Лючия, оторвавшись от губ Изабеллы. — Возьми нас обеих.
Я не понял. Потом — понял.
Лючия легла рядом с Изабеллой. На спину. Рубаха её была задрана, и я видел её тело — худое, с бубонами, с пятнами, но — тело, женское тело, с грудью и с ложбинкой между бёдрами, и в этой ложбинке — мокро. Не от лихорадки. От чего-то другого.
— Я не смогу... — начала она.
— Сможешь, — сказала Изабелла. Повернулась к ней. Наклонилась. Поцеловала её бубон на скуле — тот самый, лопнувший, с коркой. Потом — шею. Потом — грудь. Маленькую, острую, с тёмным соском. Лючия застонала — тихо, не от боли, и её рука легла Изабелле на затылок, и пальцы сжались.
Я смотрел. Две женщины — одна живая, полная, тёплая; другая —
Клизма с любовью.