Не в третий дом, где я писал. В поле. За забором. Я вышел подышать, посмотреть на звёзды, побыть один. Стоял на тропе, смотрел вверх, и небо было чёрным, глубоким, как колодец, и звёзды в нём — белыми, как глаза мёртвых, только живыми, горящими, пульсирующими, как сердца.
Она подошла. Молча. Босая, в рубахе, с распущенными волосами. Стала рядом. Смотрела вверх. Молчала.
— Звёзды, — сказала она наконец.
— Звёзды.
— Они не знают о чуме.
— Нет.
— Им всё равно.
— Да.
— Хорошо им. — Она помолчала. — Лука.
— Да.
— Я хочу тебя.
Не «я боюсь». Не «обними меня». Не «не уходи». «Я хочу тебя». Прямо, как приказ, как молитва, как факт. Клара. Дочь Медичи. Женщина, которая не просила, а говорила.
— Здесь?
— Здесь. На траве. Под звёздами. Как тогда, у ручья. — Она повернулась. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. — Я не боюсь больше. Ты сказал: «может быть». «Может быть» — это дверь. Я хочу войти. Не в дверь. В тебя.
Она поцеловала меня. Не жадно, не отчаянно. Медленно. Как человек, который целует не потому, что должен, а потому что хочет. Губы мягкие, полные, с вкусом вина и осеннего воздуха. Руки легли мне на плечи, скользнули по шее, на затылок. Мои руки — на её талии, тонкой, гибкой, под рубахой, и кожа её была прохладной, как ночь, и тёплой, как жизнь.
Мы опустились. На траву, мокрую от росы, холодную, и земля была под нами, тёплая, живая, и мы были на ней, как первые люди, как Адам и Ева, только без Бога, без рая, без змея. Только мы и ночь, и трава, и звёзды, которые смотрели и не осуждали.
Рубаха её задралась. Мои руки — на её бёдрах, гладких, прохладных, и между ними — тепло, влажность, жизнь. Мои пальцы скользнули между складок, нашли её, маленькую, твёрдую, набухшую, и она ахнула, тихо, в мой рот, и её тело дрогнуло, как струна.
— Войди, — прошептала она. — Не медленно. Не нежно. Как мужчина. Как живой.
Я вошёл. Одним толчком. Она ахнула, и её ногти впились мне в спину, в шрамы, которые были и боль была сладкой, как вино, и я двигался, жёстко, быстро, потому что нежность была для другого времени, а сейчас — только это: трава, роса, тела, дыхание, стон.
Её бёдра обвили мои, крепко, как плющ, и она двигалась навстречу, и каждый толчок был словом, и каждый стон — строкой, и мы писали хронику, которая не нуждалась в пергаменте, хронику плоти, и жизни, и осени, и звёзд, которые смотрели и не осуждали.
— Да, — стонала она. — Да, Лука, да, так, не останавливайся...
Я не останавливался. Мои руки мяли её грудь, маленькую, острую, и соски стояли, как бутоны, и мой рот нашёл её шею, её плечо, её ухо, и я дышал в неё, и она дышала в меня, и наше дыхание было одним, и наши тела были одним, и мир был одним.
Она кончила первой. Тело выгнулось, как лук, и мышцы сжались, и она закричала, громко, в ночь, в звёзды, в небо, и крик был вызовом, не мольбой. Я — следом, изливаясь в неё, глубоко, с её именем на губах, и мы лежали, мокрые, тёплые, дышащие, на траве, под звёздами, и мир был тихим, и сверчки пели, и всё это было жизнью.
— Вот, — прошептала она. — Вот. Опять. Как тогда. Как всегда. Жизнь.
— Жизнь, — повторил я.
— Запиши.
— Запишу.
— Всё?
— Всё.
Мы лежали. Молчали. Долго. Звёзды двигались по небу, медленные, равнодушные,
В углу