— Не знаю. Пока не знаю. — Она смотрела на меня, и в её глазах, спокойных, южных, я видел то, чего не видел раньше: страх. Не за себя. За ребёнка. За чужого ребёнка, который стал своим. — Может, зубы. В два года режутся. Жар бывает. Может, простуда. Ночью холодно. Может...
Она не сказала «чума». Не произнесла. Но слово висело в воздухе, как дым, как запах, как тень на стене, и мы оба слышали его, не сказанное, и оно было громче, чем если бы кричали.
— Где он?
— У Джулии. В доме. Спит. — Пауза. — Лука, если это чума...
— Не чума.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но говорю. Потому что нужно сказать что-то, и «не чума» — лучшее, что есть.
Она кивнула. Повернулась. Ушла. На кухню. Готовить. Потому что голод не ждёт, и жизнь не ждёт, и Виолетта знала: пока готовишь — живёшь. Руки заняты — голова спокойна. Пока — спокойна.
Днём Франческо игрался. С Паоло, с деревяшками, с куклой Лючией, которая стала его игрушкой, потому что Клара отдала её ему, и он таскал её за ногу, и кукла волочилась по полу, как мёртвая, и он смеялся, и смех был чистым, как родниковая вода. Он ел. Кашу, с маслом, с мёдом. Пил молоко. Бегал. Падал. Вставал. Бегал. Жизнь.
Но жар был. Я трогал его лоб — тёплый, не горячий, но тёплый, теплее, чем должен быть. И руки — влажные. И глаза — блестящие, слишком блестящие, с тем огоньком, который я знал. Не лихорадочный огонь. Другой. Но — огонь.
Джулия не знала. Или не хотела знать. Она носила его на руках, кормила, целовала, и лицо её было спокойным, потому что она запретила себе бояться. Страх — роскошь. Джулия не могла позволить себе роскошь, потому что роскошь отнимает силы, а силы нужны, чтобы жить, чтобы растить, чтобы быть матерью, единственной матерью в чумном мире, где матери умирают, а дети остаются, и кто-то должен остаться с ними.
Вечером Франческо кашлянул.
Не сильно. Не долго. Один раз. Короткий, сухой, как лай маленькой собаки. Но я услышал. И Виолетта услышала. И Клара, которая стояла у очага, услышала. Мы переглянулись. Три взгляда. Три страха. Одна мысль.
— Зубы, — сказала Джулия. Голос ровный. Твёрдый. Как стена, которую она строила между собой и правдой. — Зубы режутся. У детей бывает кашель. Когда зубы. Нормально.
— Нормально, — подтвердила Виолетта. Голос ровный, как река. Но я видел её руки, которые теребили край передника, и пальцы, которые сжимались и разжимались, и костяшки, которые белели.
Ночью Франческо кричал.
Не плач. Крик. Высокий, тонкий, как нож, который режет стекло. Джулия схватила его, прижала, и он кричал, и тело его было горячим, не тёплым, горячим, как уголь, и пот лился с него, как дождь с крыши, и она кричала:
— Виолетта! Виолетта!
Виолетта пришла. Первой. Быстрее всех, босая, в рубахе, с миской холодной воды. Положила тряпку на лоб. Франческо кричал. Не переставал. И в крике его был звук, который я слышал раньше. У Лючии. Когда бред начался. Когда чума вошла в финальную стадию. Звук, который не был плачем, не был криком боли. Звук тела, которое борется с чем-то, что больше тела.
Я стоял в дверях. Смотрел. Джулия держала ребёнка, и слёзы лились, и она качала его, и шептала: «Тише, тише, мама здесь, мама здесь», — и Франческо кричал, и его крик пронизывал стены, и все слышали, и все проснулись, и все стояли — в дверях, в коридоре, во дворе — и слушали, и в каждом
Подруга