Гвидо подошёл ко мне. Лицо каменное. Но глаза — нет. Глаза были живыми, и в них был страх, которого я не видел раньше. Не страх смерти. Страх решения. Потому что Гвидо знал, как знаю я, как знала Виолетта, как знала каждая мать и каждый отец в чумном мире: если это чума, решение нужно принимать быстро. Изолировать. Отделить. Или все умрут.
— Лука, — сказал он. Голос тихий, как шёпот. — Нужно проверить. Железа. Под мышками. На шее. В паху.
— Я знаю.
— Джулия не даст.
— Джулия — мать.
— Поэтому не даст. — Пауза. — Я проверю. Если надо — удержу. Ты смотри.
Я кивнул. Мы вошли. В комнату, где Джулия держала Франческо, и ребёнок кричал, и Виолетта держала миску с водой, и лицо её было каменным, тёмно-медовые глаза были пустыми, как колодцы, и руки не дрожали, потому что Виолетта не дрожала, никогда, но я видел, как внутри неё всё дрожало, всё, что она прятала под спокойствием и практичностью.
— Джулия, — сказал я. — Дай мне.
— Нет. — Она прижала ребёнка крепче. — Нет. Он мой.
— Джулия, послушай. Нужно проверить. Если это зубы — хорошо. Если нет — нужно знать. Рано. Пока можно.
— Нет! — Голос её стал высоким, тонким, как у ребёнка. — Нет! Вы заберёте его! Как всех! В яму! Как мою мать! Как всех!
— Никто не заберёт, — сказала Виолетта. Голос тихий, ровный, южный. Как вода, которая течёт по ровной земле. — Никто. Джулия, послушай. Я не те. Я — Виолетта. Я кормила его. Я поила его. Я нянчила его. Я не заберу. Я — проверю. Чтобы знать. Чтобы помочь. Чтобы спасти. Если можно.
Джулия смотрела на неё. Долго. Ребёнок кричал. Слёзы лились. И я видел, как в её глазах боролись два зверя: мать, которая не отдаст, и человек, который знает. Мать проиграла. Или победила. Потому что она протянула ребёнка. Виолетте. Не мне. Не Гвидо. Виолетте. Потому что Виолетта была — Виолетта.
Виолетта взяла. Осторожно. Как берут хрусталь, который может треснуть. Положила на солому. Раздела. Рубашонка, маленькая, мокрая от пота, снята. Тело — маленькое, красное, горячее. Животик, круглый, как мячик. Грудь, маленькая, с рёбрами, которые проступали при каждом вдохе. Руки, ножки, тонкие, как прутики.
Виолетта проверяла. Пальцами. Осторожно, нежно, как мать. Под мышками. На шее. В паху. Медленно, методично, с тем спокойствием, которое бывает у людей, которые знают, что делают, и боятся того, что найдут.
Я смотрел. Ждал. Сердце билось, как барабан, как колокол, как крик ребёнка, который не прекращался.
Виолетта подняла голову. Посмотрела на меня. И в тёмно-медовых глазах её, спокойных, южных, я прочитал ответ. Не словами. Не жестом. Глазами. И ответ был: нет. Нет бубонов. Нет. Пока нет.
— Зубы, — сказала она. Голос ровный. — Зубы режутся. Жар от зубов. Кашель от слизи, которая стекает. — Она одела ребёнка. Отдала Джулии. — Ничего страшного. Пока.
Пока. Слово, которое висело в воздухе, как лезвие. Пока. Сегодня. Этой ночью. Может, завтра. Может, через неделю. Пока.
Джулия прижала ребёнка. Плакала. Тихо, беззвучно, как дождь, который падает на камень. Виолетта стояла рядом, и рука её лежала на Джулиином плече, и они стояли, две женщины, одна — мать, другая — не мать, но держащая, и между ними — ребёнок, который кричал, и крик был жизнью, потому что мёртвые не кричат.
Три дня. Три дня мы ждали.
Каждое утро — Виолетта проверяла. Пальцами. Осторожно. Под мышками. На шее. В паху. Каждый день — нет. Нет бубонов. Нет пятен.
Мама мыла пол 2