Матвеич подошёл к ней, присел рядом, и начал массаж — классический, умелый, с глубокими надавливаниями. Его большие пальцы скользили по её напряженным икрам, поднимались к подколенным ямкам, затем — к бёдрам. Он не касался промежности, но его пальцы проходили так близко, что я видел, как сжимаются мышцы её ягодиц. Она не двигалась. Она замерла, прикрыв глаза.
— Ты, как струна, — сказал он, массируя её поясницу. — Вся в напряжении. — Струну надо натягивать, чтобы она звучала. Я хотел бы услышать твой звук. Но, тебе надо всё же сначала расслабиться.
Его огромные руки накрыли её плечи и прошли по её спине, разминая трапециевидные мышцы. Он разминал её мышцы, начиная с шеи, спускаясь к лопаткам, к пояснице. Я слышал, как Лена выдыхает, как её тело начинает обмякать под его руками. Каждое прикосновение было интимным, но не прямым. Он не переходил границу, он просто... раздвигал её.
— Вот так, — шептал он. — Расслабься. Отпусти всё. Я позабочусь о тебе.
Он продолжил разминать её спину, его руки вновь поднялись к лопаткам. Он продавливал мышцы большими пальцами, круговыми движениями, каждый круг шире предыдущего, и его пальцы касались боков её груди — легко, чуть заметно. Лена дышала часто, её соски затвердели до боли. Она не сопротивлялась, но и не поощряла — она просто была внутри этого гипнотического ритуала.
Вновь спустившись ниже, он продолжил разминать поясницу — глубоко, сильно, надавливая на крестец, заставляя её низ живота прижиматься к лавке.
Я сидел у стола, наблюдая. Внутри меня поднималось что-то странное — я чувствовал себя как в трансе. Свет лампы дрожал, и тени танцевали на стенах, создавая иллюзию, что время остановилось. Я смотрел на его руки, скользящие по Лене, и чувствовал, как моё собственное дыхание становится глубже, как я начинаю дышать в такт её движениям.
Она была такой маленькой под его руками. Его ладони накрывали почти всю её спину, и я видел, как его пальцы продавливают кожу, разминая мышцы, как он двигается по её телу, и она выгибается навстречу его рукам.
Я почувствовал, что мне нужен свежий воздух. Жар внутри меня был почти таким же, как в парилке, и я понимал, что, если останусь здесь дольше, я сделаю что-то, что нарушит этот хрупкий порядок вещей.
— Я пойду в беседку, подышу, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Слишком жарко...
Матвеич поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах была понимающая улыбка.
— Иди, Серёга, — сказал он. — Мы тебя подождём.
Я посмотрел не него в упор, и, приняв окончательное решение, многозначительно кивнул ему.
Выйдя из бани, я отошёл к беседке. Вечерний воздух обжёг моё лицо свежестью, и я глубоко вдохнул, чувствуя, как прохлада проникает в лёгкие. Я стоял, глядя на небо, и пытался успокоить своё сердце, которое билось так сильно, что я слышал его в ушах. Я знал, что происходит внутри. Я знал, что, когда я вернусь, всё изменится.
Я представлял звуки — влажные, чавкающие, когда он начинает двигаться. Его бёдра, могучие, как у быка, бьются о её ягодицы с глухим шлепком. Её стоны, сначала тихие, затем всё громче, переходят в крик, когда она кончает. А он лишь ускоряется, его дыхание становится сиплым, хриплым, он шепчет ей что-то — я не слышу слов, но чувствую их тяжесть.
Я представлял, как она тает под ним, как её тело становится податливым, как она теряет контроль над собой. Её маленькие руки сжимают его плечи, её пальцы впиваются в его кожу, а он продолжает своё
Как я в пионерлагере лишился девственности