Мне сорок один, и в ту пятницу вечером я уже почти не существовал.
Развод тянулся восемь месяцев и закончился бумагами, в которых моё имя стояло рядом со словом "алименты" жирнее, чем рядом со словом "человек". Квартиру отсудили. Машину продали. Из общего остались долг, чемодан и номер в дешёвой гостинице у вокзала, где обои пахли чужим табаком, а соседи за стеной ругались по ночам так, будто это тоже входило в стоимость суток. Жена - уже бывшая - писала коротко и по делу. Друзья после третьего "да нормально я" перестали звонить. На работе улыбались осторожно, как улыбаются человеку, у которого на лице написано, что он может не прийти в понедельник.
Депрессия... Она сидела в груди тяжёлым мокрым комком и не давала вдохнуть до конца.
В тот вечер я принял решение, которое казалось единственным аккуратным. Закончить весь этот обсурд, выпить яду или выйти из окна. Но перед этим хотелось выпить так, чтобы голова выключилась раньше тела. Я взял в номере конверт с тем, что оставалось от зарплаты после перевода ей, вышел в дождь и зашёл в бар через дорогу от гостиницы - обычный, полутёмный, с липкой стойкой и телевизором, где беззвучно шёл футбол.
Сел у края. Заказал водку. Потом ещё. Потом пиво "запить". В зеркале за бутылками отражался уставший мужчина с сединой у висков и глазами человека, который уже всё посчитал и остался должен самому себе.
— Плохой день? - спросили слева низким спокойным голосом.
Я повернулся. Рядом стоял мужчина - на вид лет сорок пять, накачанный, в чёрной футболке, которая сидела слишком правильно, с короткой стрижкой, серебристой щетиной у висков и улыбкой без жалости.
— Плохой год, - сказал я и сам удивился, что ответил.
— Тогда год надо правильно закрыть. Я - Митя. Ещё по одной - с меня.
Его звали Дмитрий, но он сразу сказал "Митя, так проще". Руки были крупные, вены на предплечьях - как у человека, который из тех кто живет зале. Он не лез в душу. Шутил про бармена, про дождь, про то, как в этом районе "все либо уезжают, либо остаются насовсем". Я пил и говорил - сначала урывками, потом сплошным текстом: жена, суд, алименты, гостиница, ощущение, что тебя вычеркнули из собственной жизни ластиком...
Митя слушал. Кивал. Подливал. Иногда его колено касалось моего - случайно, как мне тогда казалось. Когда я признался, уже пьян и что "сегодня, планировал поставить точку в этом обсурде", он не шарахнулся и не начал читать нотации. Просто положил тяжёлую ладонь мне на плечо и сказал:
— Точку ставят в конце книги, а у тебя, похоже, просто сорвали обложку. Поехали ко мне, выпьем. Чтобы ты не возвращался в вокзальную плесень один. Идёт?
Я должен был отказаться. Вместо этого кивнул, потому что в его голосе не было жалости, от которой хочется провалиться, - была простая человеческая реакция, за которую в ту ночь можно было бы и зацепиться.
Его квартира оказалась не "нормой". Большая, на высоком этаже, панорамное стекло, кухня как из журнала. Я снял мокрые ботинки в прихожей и почувствовал себя лишним на фоне всего этого порядка - лишним. Митя кинул мне полотенце, налил ещё - уже домашнего виски, тяжёлого, - и мы сели на широкий диван, где разговор снова пошёл по кругу: моя бывшая, его "я живу один и мне так удобнее", работа, зал, то, как взрослые мужчины иногда не знают, куда деть руки, когда внутри пусто.
Я напился сильно. Мир качался. В какой-то момент Митя сказал, что спать можно здесь, на диване, или в гостевой,
эксперимент..часть 3