Она ещё секунду смотрела на меня, пытаясь понять, комплимент это был или отказ. Не разобравшись, улыбнулась одним углом рта и повернулась к стойке — жизнь коротка, папики многочисленны.
В машине было тихо. Я вывел маршрут, тронулся со стоянки и влился в вечерний поток — Москва в это время суток превращалась в один большой ручей из красных огоньков стоп-сигналов. В такой момент можно было спокойно думать.
Я коснулся экрана, и салон медленно затопило приглушённой, тягучей, холодной мелодикой синтезатора, под которую фонари за окном сами собой выстраивались в чей-то меланхоличный клип.
I see you standing there…
Голос стелился поверх баса — полустёртый, будто доносился из соседней комнаты чужого воспоминания.
…but you were far away.
А мои мысли снова вернулись к порядком задолбавшей теме — к Алёне, не дававшей покоя всю тренировку.
Три недели. Три. И я уже понял, что Оля и рядом не стояла с Алёной. Настолько компетентного и предчувствующего помощника я, наверное, не встречал за все свои работы и должности: уже буквально на следующий день меня встречал чёткий график встреч, созвонов, консультаций и горячий американо… Чёрт возьми. Да Жанна за такого помощника удушила бы не только того, кто покусится на эту прелесть, но и перекусала бы всех, кто хоть глазом на неё посмотрит.
Да чего уж там — у меня даже появилось свободное время, чёрт возьми, на что-то кроме приёма очередных жалобщиков. Я даже стал нормально выходить на обед…
Из-за этого меня стали перехватывать чаще прежнего. Утром я порой шёл от лифта до кабинета как по красной дорожке — с той разницей, что вместо просьб об автографах меня закидывали текучкой.
Тёма, к слову, первым на себе почувствовал ООО «Алёна хер вам так просто откроет дверь». Он по своей подхалимской привычке любил заглядывать — показать, как он весь в поте лица трудится и как ему нужно моё одобрение.
Он первым столкнулся с Алёной, и через участок открытого стекла мне лишь отчасти было видно его физиономию, которая на моих глазах проходила все семь стадий принятия:
ок — «как это к шефу нельзя?»
отрицание — «да мне на минутку, он ждёт»
торг — «может, хоть краем глаза, я быстро»
гнев — беззвучный, но красноречивый, судя по цвету лица
апатия — плечи опустились, папочка с отчётом обвисла в руке
осмысление — взгляд в потолок, губы что-то шепчут и, наконец, принятие — и как же его погрустневшая физиономия наконец-то пошла работать.
Проходя мимо курилки, я проникся байками, что уже пошли гулять по офису.
— У шефа теперь как в царстве Аида, — говорил кто-то. — Хер пройдёшь.
— О как? У него же 24/7 всегда открыто.
— Не-е, хер там. Видел: такая черноволосая ходит, сучьей наружности.
— Ну, видал. Такая вся строгая — наверное, любительница кожи и плётки.
— Димас… ты это прекращай уже, а?
— Э-э-э, не понял. Чего сразу?
— Ну, про тебя и так слухи ходят, что ты любитель жёстких практик и страпо…
— Так что ты там говорил про помощницу шефа? Вроде она, да? — По судорожной смене разговора было ясно: Дима не сильно хотел уходить в подробности.
— Ага, так вот: бегунки к шефу уже стали называть её Цербером. Ну и там он Аид, и так далее и тому подобное.
— А чего не Персефона?
— Персе… чё? А, жена его. Фига ты умный. Не, не знаю, что там с женой — что-то, говорят, стрёмное случилось… Ладно, погнали, а то ещё получим взыскание за долгий кофе-брейк.
Я тогда чуть не улыбнулся. Сравнение было в яблочко. Я бы ещё сравнил её с Медузой — ибо взглядом она гвоздит
Первая и последняя