два часа заявления были отозваны. К вечеру Юлю выпустили под подписку о невыезде, которую, по договорённости, тут же «потеряли» в канцелярской суете.
Я позвонил Полине.
— Так, племянница, — сказал я, когда она ответила, — твою драчунью отмазали. Выпустили. Пусть отойдёт от каталажки, протрезвеет окончательно. Послезавтра. Шесть вечера. Место знаешь. И пусть настроится серьёзно. «Спасибо» должно быть соответствующим.
— Хорошо, дяденьки полицейские! — услышал я её довольный голос. — Она будет готова.
***
Послезавтра наступило быстрее, чем я ожидал. Мы с Иваном снова подготовили гараж: вымыли полы, заменили полотенца, проверили, что презервативы и лубрикант на месте. Форма была выглажена, коньяк стоял на столике — мы решили немного выпить для храбрости, хотя наша храбрость и так была на высоте.
Ровно в шесть раздался негромкий, почти робкий стук в дверь гаража. Иван щёлкнул тумблером, и жалюзи с привычным металлическим скрипом поползли вверх, открывая вид на вечернюю улицу. В проёме стояли две фигуры: уверенная, чуть раскачивающаяся на кроссовках Полина, и чуть позади — высокая, стройная, незнакомая девушка. Я замер, разглядывая её. Она была прекрасна.
— Заходите, барышни, не стесняйтесь, — пригласил Иван, жестом указывая внутрь. — Будьте как дома. Только потише — у нас тут всё-таки гараж, а не ночной клуб.
Полина шагнула вперёд бойко, её подруга — нерешительно, будто переступая порог не гаража, а зала суда.
— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — звонко, как всегда, выпалила Полина.
Её спутница лишь кивнула, опустив глаза. Свет торшера упал на неё, и я задержал дыхание. Полина не соврала. Красавица! Ей было лет восемнадцать, не больше. Высокая, почти моего роста, с длинными, стройными ногами, которые угадывались даже под простой джинсовой юбкой. Лицо — нежное, кукольное: большие, широко расставленные глаза изумрудного цвета с густыми, тёмными ресницами, образующими естественные веерки. Вздёрнутый, капризный носик, маленькие, пухлые губы цвета спелой малины, собранные в бутон, и мягкие, округлые, детские щёчки. На лице — ни грамма косметики, отчего оно казалось ещё более чистым, юным и беззащитным. Тёмно-русые, слегка вьющиеся волосы мягкой волной спадали на плечи и спину. На ней была простая белая хлопковая майка, сидевшая чуть в обтяжку, и недлинная, потёртая джинсовая юбка. Именно майка привлекла моё внимание: тонкая ткань не скрывала, а, наоборот, подчёркивала пышный, совершенно недетский бюст. Торчащие соски отчётливо вырисовывались на ткани. Она была потрясающе красива в своей свежей, почти невинной естественности.
Девушка, чувствуя наш пристальный осмотр, вся съёжилась, скрестила руки на груди, будто пытаясь спрятаться от наших взглядов. Её губы дрожали, и я видел, как она с трудом сдерживает слёзы.
— Я же говорила тебе, что надо для храбрости бухнуть! — толкнула её локтем Полина. — А ты — не могу, не лезет! Ну, поздоровайся нормально!
Девушка вздрогнула, подняла на нас свои изумрудные глаза, полные страха и смущения, и прошептала едва слышно:
— Здравствуйте... дяденьки полицейские... Меня зовут Юля...
Голос у неё был тихий, мелодичный, совершенно не вязавшийся с образом отчаянной драчуньи. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна смешанных чувств — власть, желание и странная, почти отцовская жалость.
— Привет, Юля, — сказал я, не смягчая тона. — Или, вернее, Драчунья. Мы тебя отмазали. Тебе светило до двух лет. Пришлось попотеть. Полина говорила тебе, чем за услугу расплачиваются?
— Да... говорила, — она прошептала, и её губы задрожали. Она выглядела настолько потерянной и хрупкой, что во мне на мгновение шевельнулось что-то похожее на жалость. Но лишь на мгновение. Вид её груди под белой тканью быстро подавил это чувство.
— Ну, раз говорила, то действуй. Не заставляй нас ждать. Полина, проведи подругу, пусть приведёт
Воплощение мечты