его. Может, её голос. Может, взгляд. А может, то, как она гладила рукой стену, как будто хотела запомнить каждую шероховатость бетона.
— Ну давай, племяшка, — сказал он негромко, — покажи, чему научилась за это время.
Она скинула рюкзак у двери — аккуратно, как будто не хотела, чтобы он упал. Потом стянула кроссовки — медленно, не торопясь, развязывая шнурки тонкими пальцами. Я смотрел на её руки — изящные, с длинными пальцами, с розовым лаком на ногтях, которого я раньше не замечал. Она всегда красила ногти ярко — вызывающе, как и всё в ней. Но сегодня лак был нежным, почти прозрачным, с лёгким перламутром. Совсем другим, не её.
Потом она подошла к дивану. Медленно. Между нами. И начала раздеваться.
Не как обычно — деловито, быстро, без лишних движений, когда мы не успевали рассмотреть детали, когда она просто стягивала балахон через голову и сразу опускалась на колени. А с нарочитой плавностью, будто танцевала. Её движения были мягкими, округлыми, завораживающими. Она подняла руки, и я увидел, как балахон натянулся на её груди, обрисовав её форму на мгновение, прежде чем она взялась за край ткани и начала стягивать его через голову.
Ткань скользнула по её телу — медленно, почти лаская каждую линию, каждый изгиб. Зацепилась на миг за плечи, обнажив их, показав выступающие ключицы. Потом упала к её ногам, тихо шурша, и легла на пол лёгкой серой грудой. Она стояла перед нами в чёрном кружевном белье, и мы замерли.
Это было не то бельё, которое она носила всегда — дешёвое, которое она покупала на рынке за двести рублей. Это было настоящее, дорогое — с мелким кружевным узором, с тончайшими бретельками, которые почти не держали грудь, а лишь намекали на неё. Чёрный цвет на её бледной коже казался особенно глубоким, контрастным, подчёркивающим каждую линию её тела.
Лифчик был с глубоким вырезом, с чашками, которые приподнимали её грудь, делая её более полной, округлой. Кружево на сосках было особенно тонким — почти прозрачным, и я видел, как они уже затвердели от воздуха и ожидания, проступая сквозь ткань тёмными, набухшими точками. При каждом её вдохе они слегка подрагивали, и я хотел дотронуться до них, почувствовать их твёрдость под пальцами.
Трусы были низкими — почти не скрывающими бёдра. Тонкие лямки врезались в её тазовые косточки, оставляя открытыми ямки на бёдрах, которые я обожал целовать. Кружево было полупрозрачным, и я видел тёмную полоску аккуратно выбритых волос, которая сходила на нет у самого входа, уступая место влажному блеску, проступающему сквозь ткань.
Она стояла перед нами, чуть склонив голову, и улыбалась — мягко, застенчиво, почти робко. Не той, дерзкой, с вызовом, а другой — тёплой, женственной, которая делала её незнакомкой. Свет падал на неё так, что тени ложились на её ключицы, подчёркивая каждую линию её тела, перетекали по изгибам груди, по плоскому животу, по впадинке у пупка. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, с лёгким румянцем на груди и на щеках — от волнения, от возбуждения, от того, что она стояла перед нами почти голая и знала это.
Она медленно повернулась к нам спиной, и я увидел кружево лифчика, завязанное тонкой ленточкой между лопаток. Её позвоночник выступал под кожей — мягкий, плавный, создавая неглубокую бороздку, которую я провёл бы языком, если бы мог. Две ямки в пояснице, которые я целовал сотни раз, притягивали взгляд. Её ягодицы, округлые и упругие, обтянутые чёрным кружевом, слегка подрагивали при каждом её движении. Лямки трусов врезались в кожу, оставляя лёгкие розовые полоски.
Называй меня шалавой