как сильно можно тянуть, когда я начинаю «лениться». Я садилась, пристёгивала чашки, ждала. Чашки втягивали соски — и молоко шло ровными, сильными струйками: не больно и не приятно — именно правильно.
Однажды я попыталась чуть приподняться — проверить. Программа отреагировала сразу: чашки втянули соски глубже, ошейник коротко вибрировал, без боли, но настойчиво. Я опустилась обратно. Тело слушалось быстрее, чем я успевала решить.
За полгода мои соски изменились. Вытянулись, утолщены у основания — теперь они идеально входили в чашки и не выскальзывали, даже если я неловко дёрнусь. Я смотрела в зеркало и видела: они уже не совсем мои. Стали частью аппарата.
После доения программа подавала сигнал. Входила женщина, снимала чашки, наносила крем — густой, с резким запахом. Втирала обильно, особенно в основание сосков. Потом — массажный лифчик с роликами и вибрацией. Десять минут.
Бутылка с раствором. Глоток каждые пятнадцать минут. Забывала — ошейник вибрировал.
Раз в два дня в комнату вкатывали кресло для физиотерапии — растягивать мышцы, которые каменели от неподвижности. Расписание я знала наизусть и всё равно однажды осталась лежать, когда в дверь постучали. Не встала — и всё. Тело было тяжёлым и чужим, а мысль о том, чтобы опять гнуть колени под нужным углом, была невыносима — не столько от боли, сколько оттого, что с меня точно хотели содрать последний слой того, что я ещё могла назвать собой.
Ошейник ответил не сразу — секунды через три. Тонкая, ровная дрожь у основания черепа, на грани нежности, вроде того, как проводят пальцем по коже, предупреждая, а не наказывая. Я знала счёт. Десять секунд — и дрожь стянется в узкую, острую линию, ту самую, от которой хотелось одновременно выгнуться и провалиться сквозь матрас.
Внутри поднялось что-то мелкое, упрямое, совсем детское: не хочу. Без причины, без права на это «не хочу» — оно было моим, и только моим, единственным, что ещё принадлежало мне одной. Три секунды. Четыре. Дрожь потяжелела, придвинулась ближе к границе, за которой начиналась боль, — ещё не она, только её обещание. Но обещание, которому я верила.
На счёте семь я поднялась. Не потому, что сдалась, — говорила я себе, пока ноги сами несли меня к креслу, — а потому что боль того не стоила. Ложь получалась плохо: тело уже опускалось в кресло, уже подставляло колено под первое движение аппарата, а где-то глубже, там, где жило моё маленькое «не хочу», ещё горело обидой оттого, что его раздавили за три секунды до срока.
Вот что было хуже самого подчинения: смотреть, как это «не хочу» сминается — не программой, не его рукой, — моим же страхом, — и чувствовать, как следом, без паузы, поднимается что-то вязкое и постыдное, совсем непохожее на облегчение. Аппарат заработал. Ошейник затих — точно наконец услышал то, что хотел.
Я не спорила. Мои губы сами смыкались на горлышке бутылки, горло делало глоток — механически, без участия воли, — и ошейник молчал. Когда я в последний раз спорила с чем-то вообще, не помнила. Спор подразумевает того, кто спорит. А я уже не была той, кто способен на спор.
Дни стали одинаковыми. Я перестала замечать, когда утро сменяется вечером. Телефон лежал под кроватью разряженный. Нашла его однажды, посмотрела на чёрный экран и положила обратно.
В другой раз рука сама нашла зарядку раньше, чем я поняла зачем. Экран ожил неохотно: цифры непрочитанных, сверху — одно превью. Лиза. На фото — не тот свёрток из кофейни. Мальчик, крепкий, на толстых ножках, вцепился ей в волосы; оба смеются в объектив, сзади — что-то полосатое, кажется, качели.
На грани фола