рекорды? — он усмехнулся. — Нет. Я строю систему. Ты — первый рабочий прототип. Если Дом справится с тобой, если ты станешь полностью автономной, без моих приказов, без моего присутствия, — значит, я могу тиражировать это. Не для удовольствия. Для точности.
Он выпрямился и снова взял планшет, будто разговор был окончен.
— Завтра ты увидишь, что значит настоящая свобода. Не та, о которой мечтают наивные девочки, — а та, где выбирать вообще не нужно.
Он ушёл в другую комнату. Я лежала, глядя в потолок, и впервые за много недель внутри что-то шевельнулось — не мысль, а ощущение, что меня только что лишили последней иллюзии: что я для него — «особенная». Оказалось, я — прототип. Черновик. Тестовый образец, который отправляют на обкатку, чтобы потом настроить конвейер.
И в этом было что-то более унизительное, чем быть «одной из». Но и более освобождающее. Потому что если я — просто прототип, то у меня нет даже обязанности быть хорошей. Есть только функция — и её проверят независимо от того, как я к этому отношусь.
Я закрыла глаза и почувствовала, как пустота внутри становится чуть глубже, чуть тише. Завтра я перестану быть его женщиной. Я стану его экспериментом. И в этом не было ни радости, ни печали — только окончательная, чистая правильность.
7. Дом
Переезд случился в феврале. Дорога стёрлась из памяти — остался только снег за окном, белый и плотный, как простыня, которой накрывают тело перед тем, как увезти. Хозяин сидел рядом, не глядя на меня. Я сидела голая под пальто — он не разрешил одеться, сказал, что в Доме тепло, а одежда будет только мешать. И я подчинилась, как подчинялась всему в последние полгода, даже не заметив, когда именно перестала спрашивать «зачем».
Дом стоял в лесу, в получасе езды от ближайшей деревни. Двухэтажный, с большими окнами, которые выходили на заснеженную поляну. Внутри было пусто и светло, пахло деревом и чем-то стерильным, как в операционной. Он провёл меня по комнатам, не касаясь, и каждое его движение сопровождалось тихим щелчком — где-то за стенами оживала Система.
«Теперь за тобой присмотрит Дом, — сказал он у входной двери. — Я буду приезжать раз, иногда два в неделю. Всё остальное время ты здесь.»
Я стояла у порога, голая, сжимая в пальцах край пальто, которое уже сняла по его приказу. Ошейник на шее потеплел — не от кожи, сам, изнутри металла, под пластиной включили крохотную печь. Потом пришла вибрация: короткая, ищущая, совсем не та, к которой я привыкла. Она прощупывала мой пульс — раз, другой, сбиваясь, подстраиваясь, — и на третьей попытке легла точно в такт сердцу, толчок в толчок. Я задержала дыхание, чтобы не сбить её. У основания черепа что-то тихо щёлкнуло — не в ушах, в кости, как щёлкает сустав, который вправляют на место, — и по коже под ошейником прошла короткая судорога — там, внутри пластины, кто-то расписался моим телом. Свет на пластине разгорался постепенно: сначала тускло-красный, потом жёлтый, потом — ровный, немигающий зелёный. На шее ошейник пульсировал этим светом, спокойно и уверенно — казалось, он ждал этого момента дольше, чем я. Синхронизация с новым Хозяином завершена.
Он взял моё лицо в ладони, как в последний раз, поцеловал в лоб и вышел. Дверь закрылась сама — неслышно, невесомо, без единого звука. Я осталась одна.
Стоя так, посреди пустой, непривычно светлой гостиной, я наконец сложила это по порядку — то, что раньше приходило кусками, вразнобой, не желая складываться в мысль. Сначала я была рабой собственных желаний: тех, что
ПОДЕЛЮСЬ СВОИМ ОПЫТОМ