читала по ночам под одеялом, стирая и переписывая одно и то же сообщение. Потом — рабой Хозяина: его голоса, его счёта, его «спи». Потом — рабой собственного тела, которое давно перестало спрашивать меня, вставать или лежать, кормить или ждать. Теперь — рабой вот этой зелёной точки света у себя на шее, которая знает моё тело лучше, чем когда-либо знал он, и для приказа ей больше не нужен даже его голос. Каждая ступень забирала не больше, чем предыдущая уже была готова отдать. Я попыталась вспомнить ту, самую первую, — ту, что решала сама за себя. Не вспомнила. Может, её никогда и не было.
Первые часы я стояла посреди гостиной, не зная, что делать. Голос появился не сразу — сначала зажглись лампы, мягко, по периметру комнаты, а потом из ниоткуда раздался его тембр. Тот же голос. Те же интонации. Но без тепла.
«Добро пожаловать. Начинается калибровка. Встаньте прямо, руки вдоль тела.»
Я вздрогнула. Оглянулась — никого. Камеры под потолком смотрели на меня маленькими чёрными зрачками. Я выполнила. Тело слушалось само, потому что голос был его — точь-в-точь, с той же паузой между словами, с той же низкой вибрацией. Я закрыла глаза и почти поверила, что он вернулся. Но когда открыла, в комнате никого не было.
«Измерение параметров... Пульс 82. Давление 110 на 70. Температура 36, 6. Начинается анализ состава молока.»
Я почувствовала, как ошейник слегка вибрирует у основания черепа. По коже пробежал холодок, и я поняла: это только начало. Дом сканировал меня, как новый прибор, который нужно настроить перед использованием. Я стояла, чувствуя, как невидимые лучи проходят сквозь кожу, считая каждый нерв, каждую жилку, каждый грамм жира, оставшийся после восьми. Моё тело перестало быть тайной даже для стен.
Тогда я в первый раз заметила, что стены вокруг меня — не совсем стены. Ровная, отшлифованная поверхность налилась едва уловимым сиянием: не от лампы — изнутри самого материала, точно под штукатуркой дышал экран. Голос произнёс, без пауз и объяснений: «Калибровка эмоционального профиля». Свет на стене гостиной качнулся к бледно-голубому — цвету, который, как я узнаю позже, Дом отвёл для тревоги. Я не двигалась, ещё не понимая, что вижу; но где-то на загривке шевельнулся холодок узнавания: меня застали за тем, в чём я сама себе не признавалась. Голубой сгустился на полтона, отозвался тихим, едва слышным звуком — не мелодией даже, скорее дрожью на грани слуха, — и дышать вдруг стало легче. Не потому что тревога прошла. Потому что стена взяла её на себя раньше, чем я сама успела бы её назвать.
Я знала теперь, что могу без Хозяина. Могу доиться без его рта и рук, без его голоса над ухом, без его одобрения. Аппарат делал это за меня — ровно, безжалостно, без единого слова. Но я не могла без машины. Не могла и без голоса Дома — присвоившего тембр Хозяина, и его тепло.
Я пробовала. Игнорировала команды системы, болезненные разряды и изводящую вибрацию ошейника. Через несколько бесконечных часов грудь налилась так, что кожа на сосках трескалась. Я сидела, обхватив себя руками, и плакала от боли — но когда боль становилась невыносимой, я сама вставала, сама шла к креслу, сама пристёгивала чашки. Пальцы дрожали, но они помнили каждое движение быстрее, чем я успевала осознать. Аппарат включался без команды — он знал мой ритм лучше меня. Молоко брызгало сразу, толстой струёй. Вместе с тяжестью уходила боль. На её место приходило ровное, тупое, безличное облегчение. Собственные руки не помогали: пальцы скользили по мокрой коже, молоко вытекало
СТРАШНЫЙ СЛУЧАЙ С КОЛБАСОЙ