Потому что в его голове, там, куда не могли добраться ни капитан Угорь, ни Боунс, ни целая команда, жила другая жизнь. И он ушёл в неё, как ныряльщик в глубину.
Он родился в родовом замке близ Версаля, в семье графа, одного из приближённых самого короля. Роды были трудными, мать едва не умерла, и когда ей показали младенца, она прошептала: «Какой красивый... точно девочка». Имя ему дали Эстебан — в честь деда, но с первых дней няньки шептались: «Этот ребёнок не как все». Он был милым, пухлощёким, с огромными карими глазами и длинными ресницами. Его кожа была белой, как лепестки лилий, а волосы вились золотистыми кольцами.
В пять лет он любил сидеть на коленях у матери, пока та расчёсывала его локоны. «Ты мой ангел», — говорила она, вплетая в волосы голубые ленты. Отец, суровый вояка, хмурился: «Перестань баловать мальчика! Он должен учиться фехтованию, а не сидеть в дамской гостиной». Но мать лишь отмахивалась: «Пусть растёт, он успеет стать мужчиной».
Когда Эстебану исполнилось двенадцать, он впервые осознанно сказал матери: «Я — не мальчик, маман. Я — девочка. Моя душа в этом теле как в клетке». Графиня не рассмеялась и не отругала.Но умоляла его, что бы он ни кому больше об этом не говорил.
Эстебан не говорил, но тайком стал примерять одежду горничных. Юбки, кружева, корсет, шуршащие оборки — он почувствовал себя наконец-то собой.
Эстебан придумал себе новое имя, Эстефания.
С тех пор по ночам, когда отец уезжал в Париж, Эстефания училась ходить на каблуках, говорить тонким голосом, делать реверансы. Она влюблялась в кавалеров, мечтала о балах и танцах. Но в четырнадцать лет отец застал её в своём кабинете — в розовом платье, с накрашенными губами. Он пришёл в ярость. Он сорвал с неё юбки, избил до крови и запер в башне.
— Ты позор рода! — орал он. — Ты будешь носить штаны и женишься на дочери герцога!
— Ты отправишься в пансион братьев-доминиканцев в Провансе, — отрезал отец, затягивая пряжку ремня. — Там из тебя выбьют всю эту... дьявольщину. Святые отцы сделают из тебя мужчину или убьют тебя молитвами. Мне всё равно....
Эстефания помнила тот холодный осенний день, когда карета остановилась у высоких каменных стен обители. Пансион для мальчиков благородных семей был строгим и мрачным, пропитанным запахом ладана, воска и мужского пота. Здесь не было места кружевам, цветам или улыбкам. Здесь царила дисциплина, выстроенная на страхе Божьем и розгах.
Но Эстефания не сломалась!!!
Грудь была плоской, плечи — ещё мальчишескими, но в глубине серых глаз жила та самая девочка, которую звали Эстефания. И она не умирала.
По ночам, когда соседи по келье засыпали, он вытаскивал из-под матраса старое кружево, которое тайком привёз из замка, и повязывал его на шею, как ожерелье. Он гладил себя по животу, воображая округлости, шептал «я девочка, я девочка» и засыпал с чувством, что это правда. Днём же он говорил это открыто, вызывая смех и побои.
Монахи пытались его переучить. Отец Жан-Батист, пожилой и строгий наставник, сек его розгами до крови, приговаривая: «Ты — мужчина, Эстебан. Повторяй за мной: я — мужчина». Но Эстебан, сквозь слёзы, шептал: «Я — Эстефания». Его запирали в карцере, оставляли без еды, заставляли стоять на горохе. Он терпел. Он ждал.
Отец Матьё, молодой монах лет тридцати, с бледным но симпатичным лицом, всегда смотрел на Эстебана как-то иначе.
Когда он гладил мальчика по плечу во время уроков латыни, пальцы его задерживались чуть дольше, чем нужно.
Однажды вечером, после вечерней молитвы, отец Матьё остановил его в тёмном коридоре и мягко
Старая кошелка