— Эстебан, пойдем со мною, я хочу что то показать тебе.
Он увёл его в свою келью — маленькую, с узкой кроватью, застланной серым одеялом. Запер дверь. Подошёл к мальчику и, не говоря ни слова, начал расстегивать его грубую рубаху. Эстебан вздрогнул, но не отстранился. Внутри него что-то замерло.
— Ты хочешь быть девочкой, — сказал отец Матьё, касаясь пальцами его обнажённой груди. — Вот, я вижу это. Ты нежная, мягкая. У тебя кожа, как у дамы. Я знаю таких, как ты.
Он провёл рукой по плоскому животу, опускаясь ниже. Пальцы его дрожали, но были настойчивыми. Он коснулся паха мальчика и тихо рассмеялся.
— Но здесь у тебя мужское. Я пришёл показать, что даже в этом теле можно быть любимой, как женщина.
Он опустил Эстефанию на кровать, стянул с него штаны и начал ласкать его — медленно, с почти благоговейным трепетом. Его руки скользили по бедру, по внутренней стороне ноги, вызывая дрожь. Он целовал его шею, плечи, грудь, приговаривая: «Ты не мальчик, ты — Эстефания. Милая, нежная Эстефания». Он поглаживал его плоть, и юноша, закрыв глаза, чувствовал, как терло его — откликается на эти слова, на эти касания. Он хотел, чтобы это не кончалось.
— Ты должна быть тихой, моя девочка, — шептал монах, раздвигая его ноги и ложась сверху. — Я сделаю тебе больно, но боль очистит душу. Ах, какая у тебя кожа... Господь создал тебя не для того, чтобы носить штаны...
..Он вошёл в него медленно, но глубоко, и Эстефания прикусил губу, сдерживая крик. Монах двигался ритмично, нависая над ним, и каждое его движение сопровождалось горячим шёпотом: «Ты — моя девочка, моя маленькая грешница. Скажи, что ты — девочка». И Эстефания, задыхаясь от удовольствия, шептала в ответ: «Я — девочка. Я — Эстефания».
Когда отец Матьё кончил, он ещё долго гладил волосы, шепча нежные слова. Потом он принёс кувшин с водой и подмыл его. «Ты принадлежишь мне теперь — сказал он. — Каждую ночь ты будешь приходить сюда, и я буду напоминать тебе, кто ты есть на самом деле».
И Эстебан приходил.. Он стал его тайной, его игрушкой. Он позволял монаху делать с собой всё, что тот хотел — в любой позе, с любыми словами. Потому что в те моменты, когда отец Матьё гладил как женщину, брал как женщину, он чувствовал себя той самой Эстефанией!!!!
Но однажды один из монахов застал Матьё в келье с раздетым Эстебаном, гнев святых отцов не знал границ. Монаха схватили, связали, собираясь отправить в епархиальный суд, а мальчика заперли в подвале, дожидаясь возвращения отца. Но Эстефания, даже в той тюрьме, не переставал верить, что его настоящее имя — женское, а его жизнь — это не ошибка, а судьба.
Ночью в окно подвала просунулась рука с ножом — это был отец Матьё, который сумел перерезать верёвки, оглушил одного из стражей и пробрался к своему «сокровищу». Он выбил дверь, схватил юношу за руку и прошептал:
— Бежим. Я не отдам тебя ни Богу, ни людям. Ты — моя, и я докажу это.
Они скрылись в ночи, перелезая через каменную стену, падая в холодную грязь. Эстебан был бос, одет лишь в рваную рубаху, но монах, сорвав с себя рясу, накинул её на плечи мальчика. «Ты теперь женщина, — сказал он. — Моя женщина».
Беглецы двигались на север, подальше от Прованса. Они прятались в лесах, ночевали в амбарах, пока на третий день не вышли к тракту, где стоял постоялый двор «У золотого петуха». Отец Матьё, теперь уже просто
Студенточки лицея