человеком из прошлого её старшей сестры. И сейчас, стоя здесь, в этом номере, обнимая меня за шею, она будто доказывала самой себе: она больше не та маленькая девчонка, которую не замечают. Она может забрать себе то, что когда-то почти принадлежало Кристине.
Музыка «Электроники» шуршала и тянула звуки, но мы двигались в такт этой нехитрой меланхоличной мелодии. Таня положила голову мне на плечо. Я ощутил тонкий запах её духов — лёгких, с примесью ментолового дыма от сигарет и свежего ночного воздуха. Её худенькие, почти мальчишеские плечи под лёгкой кофточкой казались невесомыми, но обнимала она меня неожиданно крепко, прижимаясь всем телом.
— Знаешь, — тихо проговорила она мне прямо в шею, и её дыхание обожгло кожу, — а ведь я часто слушала, как Кристина с тобой по телефону говорит. Выстаивала на коридоре, пока она из кабинки вернется, и всё думала: какой он, этот Алик? Почему она о нём столько думает?
— И какой я оказался? — спросил я, чуть замедляя шаг и крепче сжимая её талию.
— Настоящий... — Таня подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Расстояние между нашими губами сократилось до пары сантиметров. — Гораздо лучше, чем в её рассказах.
Она сделала маленький шаг ближе, окончательно стирая границы. Музыка на кассете дошла до конца кассеты и с глухим щелчком выключилась. В наступившей тишине было слышно только наше дыхание и то, как отчаянно и быстро стучит её сердце под моей ладонью.
В звенящей тишине, наступившей после щелчка автостопа, я наклонился и накрыл её тонкие губы своими. Меня буквально накрыла волна от осознания запретности происходящего. Тане едва исполнилось двадцать один, а мне уже стукнуло тридцать два. За спиной — годы тяжелого труда, семья, груз ответственности, а здесь, в этом полутёмном номере, всё это на мгновение просто перестало существовать. У Тани оказались тонкие, невероятно чувствительные губы, крупный, чувственный рот и горячий, отзывчивый язык.
Страсть подхватившей нас волной закружила голову. Не размыкая поцелуя, я подхватил её под бедра — она была лёгкой, почти невесомой — и опустил на край сдвинутых гостиничных кроватей.
Таня тяжело дышала, смотря на меня потемневшими от желания глазами. На ней были облегающие светлые джинсы, и стащить их в порыве спешки оказалось целой наукой. Когда плотная ткань наконец поддалась, я обомлел: под ними было белоснежное гипюровое танга — изысканное, откровенное и, судя по всему, совершенно неудобное для обычной рабочей поездки. В голове мелькнула четкая мысль: она ведь готовилась. Вся эта «случайная» встреча, звонок, вечерняя прогулка — Татьяна продумала всё от начала и до конца.
Она не была неопытной девчонкой, но и искушенной женщиной тоже не являлась. Однако то, с какой страстью и нескрываемым азартом она отдалась процессу, удивляло. Таня действовала ласково, смело и невероятно умело, отдавая всю себя и доводя меня до предела. В каждом её движении, в прикосновениях и в том, как она умело дарила наслаждение губами и языком, чувственной гибкости было гораздо больше, чем опыта.
Когда наши тела наконец соединились, я ощутил, насколько она изящная и узкая. Её тело было юным, упругим, сохранившим нежную девичью хрупкость и узкую, точёную талию. Ночь растворилась в сбивчивом дыхании, тихих стонах, шорохе простыней и жадных, беспрерывных поцелуях.
Мы забыли обо всём: о времени, о Кочкорабаде за окном, о её парне, о моей работе и семье. Это была чистая, концентрированная страсть — вспышка, в которой каждый из нас получил то, чего так долго искал: она — свою победу и самоутверждение, а я — глоток дикой, ничем не ограниченной свободы.
Glory hole или минет вслепую.