а снова свою руку. Мама посмотрела на нас обоих и покачала головой. Лерка закатила глаза.
После ужина я сидела в комнате и писала в телефоне сообщение Стасу. Написала: «привет». Стерла. Написала: «ты ещё хочешь?» Стерла. Выключила экран. Стас был плохим вариантом, но хотя бы честным в своей пошлости. Он не называл это заботой. Он просто хотел кончить. С Сергеем всё было перемешано — забота, похоть, власть, вина. С дырой — только похоть. Поэтому дыра побеждала. Пока побеждала.
На той неделе я ходила к дыре ещё дважды. Один раз никто не пришёл. Второй — пришёл, и я снова сделала всё той же рукой, уже почти привычным движением, уже без слюны с первого раза, уже зная, как быстро кончают, когда их не видят. После третьего раза я заметила, что перестала дрожать. Стыд остался, но он стал другим — не острым, а тягучим. Как привычка, которую ненавидишь и к которой тянешься.
Дома напряжение не отпускало. Сергей держал слово: не подходил, не намекал, не заговаривал о той ночи. И чем аккуратнее он был, тем сильнее во мне поднималось противоречие. Часть хотела, чтобы он навсегда заткнулся и исчез. Другая — тёмная, злая — хотела, чтобы он снова сделал шаг. Не потому что я простила. А потому что обида требовала развязки. Любой.
В пятницу после школы я снова оказалась в той кабинке. Ждала дольше обычного. Уже собралась уйти, когда стук повторился. Я обхватила ствол — на этот раз знакомый, как в первый день, толстый, с крупной головкой — и работала молча. Он кончил обильно, на пальцы, на пол. Я смотрела на белое и думала не о нём.
Я думала: «Вот она я. Девочка, которая берегла киску для “достойного”, тренировала попу игрушками, злится на отчима за обман — и дрочит призракам в школьном сортире, потому что так проще, чем признать, чего она на самом деле хочет».
Чего я хотела на самом деле, я ещё не умела назвать честно.
Дома пахло борщом. Мама крикнула из кухни, чтобы я переоделась. Сергей сидел в зале. Наши взгляды встретились на секунду. В его глазах не было победы. Только вопрос, который он больше не задавал вслух.
Я первая отвернулась.
Я не простила его.
Я не перестала хотеть.
И я уже знала, что дыра в стене — это не ответ. Это только обходной путь. Короткий, грязный, удобный. Пока я хожу туда, я могу делать вид, что контролирую себя. Что выбираю незнакомцев вместо дома. Что обида сильнее похоти.
Но по ночам, когда Лерка сопела на соседней кровати, а за стеной кто-то переворачивался в родительской, контроль осыпался. Оставалась только я. Мокрые трусики. Память о живом тепле внутри. Память о чужой сперме на пальцах. И вопрос, от которого не получалось спрятаться даже в школьном сортире:
Что я сделаю, когда обходных путей не останется?
Я зарылась лицом в подушку и не ответила себе. Ещё не сегодня. Ещё можно притворяться, что я просто злюсь. Что я просто случайно оказалась в той кабинке. Что рука сама протянулась.
Завтра снова школа.
Завтра снова дом.
И между ними — я, которая уже не та, кем была до его обмана и до первой дыры в стене. Не невиннее. Не честнее. Только злее и голоднее. И всё ещё недостаточно смелая, чтобы назвать это своими словами вслух.
Тетя самый лучший человек