сознательно. Сказала себе, что просто проверю, на месте ли дыра. Что больше ничего.
В кабинке пахло тем же. Я села. Прошло минут десять. Потом снова шаги. Снова стук. Два коротких, один длинный.
Я не сразу протянула руку. Сначала сидела, сжав колени, и думала: «Ты злишься на него за то, что он взял без спроса. А сама сидишь здесь и ждёшь чужой член. В чём разница?»
Разница была. Я выбирала. Здесь я могла встать и уйти. Никто не держал за бёдра. Никто не шептал «тебе понравится». Только дыра и моё решение.
Я обхватила его.
Этот был другой. Тоньше, длиннее. Или мне так казалось. Я не знала, тот же человек или нет. Анонимность стирала всё. Я дрочила молча, быстрее, злее, чем в первый раз. Второй рукой снова полезла к себе — уже под ткань, прямо к мокрой щели. Пальцы скользили. Я кусала губу, чтобы не издать ни звука.
Он кончил на мою ладонь почти без предупреждения — только резкий вдох с той стороны. Я держала, пока не кончилось. Потом вытерла руку бумагой, вышла, вымыла руки и, уже у раковины, наконец кончила сама — быстро, стоя, прижавшись лбом к холодному кафелю, юбка задрана, пальцы в трусиках. Короткий спазм. Стыд сразу после.
В зеркале на меня смотрела девчонка с блестящими глазами и красными щеками. Восемнадцать лет. Школьная форма. И рука, которая только что чужому человеку довела до конца.
По дороге домой я думала о Сергее. Не с нежностью. С яростью. Мне хотелось, чтобы он знал — и одновременно, чтобы никогда не узнал. Хотели ли они одного и того же — использовать меня? Разница была только в том, что незнакомец не обещал ничего. А отчим обещал и нарушил.
Обещание хуже похоти. Похоть хотя бы честная.
Вечером за ужином мама рассказывала что-то про рынок. Лерка отмалчивалась, похмельная. Сергей смотрел в тарелку. Я чувствовала его присутствие кожей. Под столом наши ноги случайно столкнулись — я резко убрала свою, будто обожглась.
Ночью мне приснилась смесь: школьная кабинка, но вместо незнакомца — он. И я не кричу «вынь», а держу его за бёдра, и сама подаюсь назад. Проснулась мокрая, с колотящимся сердцем, возненавидела сон сразу.
«Я не хочу его, — повторяла я шёпотом в подушку. — Я хочу, чтобы он исчез. Чтобы не смотрел. Чтобы не напоминал. Я просто… просто не умею выключить тело».
Тело не выключалось.
К середине следующей недели я поняла, что живу на два расписания. Одно — уроки, ужин, «да, мама», «нет, не болит голова». Второе — короткие вылазки в левое крыло, когда коридоры пустеют. Не каждый день. Через день. Иногда через два. Достаточно, чтобы это стало тайной жизнью, а не вспышкой.
Я никогда не говорила ни слова через перегородку. Ни разу не постучала в ответ. Только рука. Только мокрые звуки кожи. Только чужое сдержанное дыхание. Иногда мне казалось, что это один и тот же человек. Иногда — что разные. Я запрещала себе гадать. Гадание возвращало бы лица, а лица разрушали бы ту тонкую конструкцию, на которой я держалась: «это не про близость, это про то, что я могу дать и забрать сама».
Однажды, уже уходя, я услышала за перегородкой тихий голос — совсем молодой, чуть хриплый:
— Спасибо.
Я замерла. Потом быстро вышла, не ответив. Слово «спасибо» было лишним. Оно делало из дыры человека. А человек — это уже почти Сергей. Уже почти ответственность. Уже почти разговор, которого я не хотела.
Дома в тот вечер я была особенно колка. Сергей спросил, передать ли хлеб. Я сказала «я сама» так, будто он предлагал не хлеб,
Любовь-морковь