не тащи его к нам домой, а то он уже вообще границ не видит. Ни стыда, ни совести.
— Ты всё ещё злишься на тот поцелуй на вечеринке?
Маринка хмыкнула.
— Скажи спасибо, что я увернулась, иначе бы он огрёб по своей наглой физиономии на глазах у всей родни.
Света шагнула в комнату, поставила чашку на тумбочку и тяжело вздохнула, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Она смотрела на дочь, которая всё ещё сжимала плюшевого зайца, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую нежность — смесь вины и упрямства.
— Марин, ну зачем так грубо-то? — начала она, но голос звучал уже не так уверенно. — Славик же нормальный парень, вы выросли вместе, родители прекрасные. Я думала, вы просто посидите, поговорите, а ты его как последнего врага выгнала.
Маринка опустила зайца и посмотрела на мать прямо. В её глазах не было злости — была какая-то усталая решимость, будто она уже тысячу раз это объясняла, но всё без толку.
— Мам, я не враг ему. Я просто не хочу, чтобы он в моей комнате сидел, когда я этого не планировала. У меня свои дела, свои планы. А он приходит, как к себе домой, потому что ты его пустила. Ты понимаешь, что это вообще не уважение ко мне? Не к нему, не к его родителям — ко мне.
Мать отвернулась, поправила занавеску на окне, хотя та висела идеально ровно. Она знала, что дочь права, но признать это вслух было сложнее, чем кажется. В их доме всегда царила видимость идеальной семьи — папа занимался бизнесом, мама отвечала за уют, дочка была прилежной ученицей. И эта видимость давно стала той самой клеткой, из которой Марина пыталась выбраться.
— Ладно, — тихо произнесла мать, — я больше его не пущу без предупреждения. Но ты пойми, я не желаю тебе зла. Просто... мне кажется, что ты с ним могла бы быть счастлива, если бы дала шанс.
Маринка усмехнулась, но без злости. Она погладила зайца по уху и покачала головой.
— Мам, я уже говорила тебе. Счастье — это когда человек тебя слышит и понимает без слов. А Славик слышит только себя. Я лишь позволила ему взять себя за руку, а он целоваться полез.
Она обвела взглядом комнату, словно убеждаясь, всё ли на месте, и продолжила:
— А сегодня. Он даже не спросил, как у меня дела, когда пришёл. Он просто сел на мою кровать, как будто я — мебель, которая всегда на месте. Ты этого не видишь, а я вижу. И это вы с тётей Леной налили ему в уши, что так должно быть, что он главный, а я должна слушаться. Он всё уже решил, зачем о чём-то думать? Так же удобней, когда всё на блюдечке с голубой каёмочкой.
— Ну что ты такое говоришь?
— А разве не так, мам? Ну, вот скажи, что он такого сделал выдающегося чтобы меня завоевать?
Мать уставилась в пол, помолчала, переступила с ноги на ногу, будто ей было неловко стоять на месте, и наконец выдавила:
— Ну, а что он должен был сделать? Он же старается, водит тебя в кино, дарит подарки. Ты сама говорила, что он нормальный.
— Нормальный — это не комплимент, мам. Все вокруг нормальные, пока не начинают лезть в душу и распоряжаться твоей жизнью.
Маринка села на кровать и посадила зайца на колени.
— А то, что он делает – это программа, которую вы в него заложили: посмотри Славик, какая красивая девочка – это твоя будущая жена. Всё, мам, он в программе, где
опыт с Сашей.