понимающие люди, мы сидели на грани, смакуя каждую секунду этого нарастающего, электрического притяжения…
*** *** ***
Я сидела у догорающего костра, потягивая вино, и с лёгким притаенным волнением размышляла о том, как же мы все разместимся. Палатка-то у нас была всего одна, не очень то и просторная, брезентовая, но четверых...? Но наши влюблённые решили эту дилемму с удивительной естественностью.
— Мы, пожалуй, пойдём музыку в Ниве послушаем если что там и поспим, — с хитрой, сытой ухмылкой объявил Альберт, поднимаясь и увлекая за собой застенчиво улыбающуюся Калыс.
Оказалось, наш гигант заранее всё продумал: еще днем он полностью сложил заднее сиденье машины, сдвинул передние кресла максимально вперед и постелил там плотный мягкий спальник. Получилось роскошное, вполне комфортное спальное ложе.
Вскоре свет фар заметно потускнел — аккумулятору явно требовалась пощада иначе завтра утром нам придется всем вместе толкать нашу Ниву. Замир поднялся, подошел к машине и щелкнул тумблером. Фары погасли, и на наш лагерь мгновенно обрушилась непроглядная, бархатная горная темнота. Лишь миллионы колоссально ярких иссык-кульских звезд высыпали на чашу неба, да у подножия костра едва теплились алые угли под большим закопченным чайником.
Мы остались у угасающего огня вдвоем. Замир налил себе еще немного коньяка, а мне плеснул остатки терпкого вина. В слабых, красноватых отблесках углей его лицо казалось высеченным из темного камня. Никакой мягкости — резкие скулы, сильный подбородок, идеальная гладкость кожи без единого волоска. Несмотря на чисто монголоидные черты, в его облике проявлялась какая-то первозданная, дикая брутальность. Я поймала себя на том, что просто не могу оторвать от него взгляда.
— Знаешь, Замир... — тихо прошептала я, покачивая бокал и глядя, как он делает глоток. — Я вот смотрю на Альберта и Калыс... У них ведь вряд ли есть совместное будущее. У Калыс всё уже решено. Её родители — люди старой закваски, они уже засватали её за человека с юга республики, из Оша. Говорят, он из очень богатой и влиятельной семьи, прямых потомков древнего рода Шабдан-баатыра.
— Значит, Калыс просто... наслаждается последним годом своего девичества. Значит у неё есть знакомый доктор. — проронил Замир.
— Именно так. — говорила я, — Это её последнее свободное лето, её маленькая бунт-вспышка перед тем, как надеть белое покрывало и уехать в чужой дом, — Замир посмотрел на меня очень пристально. — Жизнь бывает жестока к нашим желаниям — закончила я свою мысль.
Я помолчала, ощущая, как от его взгляда по телу бегут жаркие мурашки, а сердце начинает отбивать оглушительный ритм.
— Что ж... У меня ведь тоже, по сути, последние годы девичества. Я уже решила. Скоро я выйду замуж, — произнесла я, встречая его тёмный, горящий в полумраке взгляд. — Мне холодно, Замир. Пойдём... погреемся в палатке?
Он всё понял без единого слова. Понял тотчас же, глухо и глубоко вздохнув.
Мы поднялись. Проходя мимо «Нивы», я на секунду задержала взгляд на её тёмном силуэте. В салоне было абсолютно темно, сквозь тонированные стекла ничего не было видно, но машина едва заметно, ритмично покачивалась на своей высокой, жесткой подвеске, поскрипывая пружинами. Мы с Замиром лишь переглянулись в темноте, и этот молчаливый обмен взглядами окончательно сжег между нами остатки смущения.
Внутри брезентовой палатки пахло сухой тканью, хвоей и дурманящим ароматом горной ночи. Замир застегнул вход, отсекая нас от внешнего мира, и мы оказались в полной, интимной темноте. Замир включил маленький походный фонарик.
Здесь, на не широком спальнике, всё и произошло так, словно мы ждали этого весь этот длинный, знойный день. Замир притянул меня к себе. Его крепкие, сухие и
Сейлор Мун: розовая луна без матроски