в ванной. Полотенце на плечах. Капли воды стекали по ключицам. Обычный бюстгальтер — хлопковый, бесшовный— лежал на краю раковины. Она взяла кружевной.
Ткань прошла через пальцы — прохладная, чуть шершавая, живая. Вера надела лифчик. Кружево легло на грудь, на соски, на кожу — и соски отозвались. Не от холода. От текстуры. От тонкого трения, которое хлопок никогда не создавал. Трусики — по бёдрам, кружево по коже, мягко, и там, где резинка привычно давила, кружево только касалось. Вера провела ладонью по животу, по линии белья. Кожа под кружевом была горячее, чем вокруг.
Форма — поверх. Белая, выглаженная, та же. Пуговицы. Первая, вторая, третья. Пальцы остановились. Обычно — четыре.
Четвертая пуговица осталась расстёгнутой, и в вырезе формы открылось основание шеи — треугольник кожи, впадинка над ключицей. Мелочь. Никто не заметит.
Волосы. Вера собрала их в хвост. Резинка. Натянула. Ослабила. Хвост лёг свободнее. Прядь у виска — тёмная, тонкая — выпала и легла вдоль скулы. Вера достала заколку. Приложила к пряди. Убрала заколку обратно в ящик.
Флакон на полке. «La Vie Est Belle». Ирис и пачули. Одно нажатие — не на шею, еще одно – на подушечку пальца. Потом прижала палец к коже за ухом, к пульсу. Аромат — лёгкий, едва уловимый. На расстоянии — невидимый. Вблизи — тёплый, цветочный.
Помада. Вера не красила губы на работу. В тумбочке лежал бальзам — бесцветный. И тюбик, купленный вместе с платьем. Оттенок — тёплый нюд, чуть темнее её губ. Она провела по нижней губе. По верхней. Сомкнула. В зеркале — губы чуть ярче, чуть полнее.
Макс был на кухне. Она слышала — стук посуды, вода в кране. Вера вышла из ванной в коридор. Он стоял у стола, спиной, в серой футболке, мокрые тёмные волосы, широкие плечи. Обернулся, и взгляд скользнул — от лица к шее, к открытому вырезу, к пряди у виска, ниже, к запястью с синей жилкой — и задержался на одну секунду.
Одну секунду.
В этой секунде Вера почувствовала всё. Кружево на сосках — и соски напряглись, не от воздуха, от его взгляда, набухли под белой тканью. Тело не знало, что он не видит кружево, тело реагировало так, будто он видит всё — и кожу, и жар, который разлился из груди в живот, из живота — ниже, и низ живота налился, и между бёдрами стало жарко, и она сжала ноги, и от этого стало еще жарче.
Его рука — та, что держала кружку — замерла. Челюсть чуть напряглась. Он не сказал ничего, кроме:
— Доброе утро.
Голос ровный. Будничный. Только чуть — на полсекунды — тише, чем нужно.
— Доброе утро.
Вера сглотнула. Комок в горле. Улыбнулась коротко. Прошла мимо. Его взгляд она чувствовала спиной — между лопаток, по талии, по бёдрам. Она не обернулась. И этим позволила ему смотреть.
Она взяла сумку. Ключи. Бейдж. Проверила телефон. Поправила прядь — пальцем, не заколкой, убрала за ухо и тут же вытянула обратно. И вышла.
Коридор неврологического отделения встретил её запахом хлорки и остывшего кофе. Свет — белый, потолочный, безжалостный — бил сверху, как всегда, высвечивая потёртый линолеум, поручни вдоль стен. Обычное утро. Обычная больница. Ничего не изменилось.
Вера не надела ничего нового, по крайней мере сверху. Форма — та же. Бейдж на груди. Но Ленка с ночного дежурства подняла голову от журнала и посмотрела — не на форму.
— Прическа новая?
— Какая прическа, — Вера коснулась хвоста. — Та же.
— Нет, — Лена наклонила голову, прищурилась. — Вроде что-то другое. Не пойму. Выспалась?
Поездка к другу...