уверенно, будто она уже здесь хозяйка. Я так и стоял на кухонном пороге с тряпкой, и она прошла мимо меня близко, и я поймал запах — дорогие духи, что-то цветочное, холодное.
— Ну что, — сказала она, обернувшись уже от журнального столика. — Мне чай. Зелёный. Без сахара.
Я не сразу понял, что это мне.
— Быстро, — добавила она, снимая пиджак и вешая его на спинку кресла.
— Да, — сказал я. — Сейчас.
Я ушёл на кухню. Чайник как раз закипал, свистел тонко, и я снял его с огня, налил в чашку, бросил пакетик. Руки чуть дрожали — не от страха, от чего-то другого, от того, как быстро она меня разложила по полочкам: горничная, значит, принеси чай. И я понёс.
Она уже сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Очки она сняла совсем, положила на столик, и без них лицо стало моложе — и жёстче.
Катя наблюдала за этим из своего кресла. Молча. С той самой кружкой в руках, которую она так и не выпустила.
— Марин, — сказала она наконец. — Ты вообще не удивилась.
— Чему? — Марина подняла на неё глаза. — Тому, что у тебя горничная? Катя, ты ректор. У тебя дом в глуши, бывший муж под боком и уголовное дело. Горничная — это самое нормальное, что я тут вижу.
Катя хмыкнула и отпила чай.
Я стоял в стороне с тряпкой, не зная, уйти мне или остаться. Пояс верности напомнил о себе — туго, коротко, стоило мне переступить с ноги на ногу. Я замер, чтобы не повторилось.
— Ты бы хоть представила, — сказала Марина, и в голосе была лёгкая усмешка. — А то я с ней разговариваю, как с мебелью, а она, может, обижается.
— Это Саша, — сказала Катя.
Пауза.
Марина медленно поставила чашку на подлокотник. Повернула голову. Посмотрела на меня — сначала на лицо, потом ниже, на платье, на колготки, на туфли, потом опять на лицо. Очки она так и не надела, и от этого взгляд был совсем голый, без стекла между нами.
— Саша, — повторила она.
— Это парень, — сказала Катя спокойно.
Тишина стала другой. Не пустой — плотной, как перед грозой.
— Парень, — сказала Марина.
— Парень.
— В платье.
— На каблуках.
Марина откинулась в кресле. Долго смотрела на меня — не на платье, не на ноги, а в лицо, будто искала там что-то. Я выдержал. Не знаю как, но выдержал, хотя уши у меня горели, и я чувствовал, как пот под лифчиком собирается под мышками.
— Ну, — сказала она наконец, — я, признаться, не сразу поняла. — Она взяла чашку обратно. — Думала, девочка. Симпатичная. — Отпила. — А ты, значит, мальчик. — Ещё глоток. — И горничная.
— И горничная, — подтвердила Катя.
— И давно?
— Несколько дней.
— А-а. — Марина кивнула, будто это всё объясняло.
Она поставила чашку и посмотрела на меня уже иначе — деловито, как на предмет, который надо оценить по достоинству.
— И что, он у вас и готовит, и убирает?
— Всё делает, — сказала Катя. — Я его ещё не проверяла толком, но, судя по всему, всё.
— Удобно.
— Очень.
Я стоял и слушал, как две взрослые женщины обсуждают меня в третьем лице, будто меня здесь нет. И самое странное — я не ушёл. Мог бы уйти на кухню, мог бы заняться делом, но стоял, и слушал, и внизу живота что-то тянуло — не только пояс, что-то ещё, от их голосов, от того, как Марина
Неделя