Потом брюки. Плотные, узкие. Потом гольф — облегающий, с длинным рукавом. Потом накидку.
— Надевай, — сказала она.
Я снял платье горничной. Стоял в одних колготках и лифчике, и она смотрела на меня без всякого стеснения, как на манекен.
— Трусики сними, — сказала она. — Эти брюки под них не сядут.
Я снял. Надел другие — те, что она дала. Красные стринги, в которые едва влез пояс, а яички - частично. Брюки сели плотно, по ноге, обтянули бёдра и колени. Гольф скользнул по телу, как вторая кожа. Накидка сверху — чтобы не было видно лифчика.
— Туфли оставь те же, — сказала Катя. — Других твоего размера нет.
— О, так я тебе прикуплю тогда, так сказать, в качестве оплаты за твое время — смеясь сказала Марина.
Катя подошла, поправила мне воротник, убрала прядь с лица. Потом взяла с туалетного столика карандаш и подвела мне губы — чуть-чуть, едва заметно. Тушь. Ещё что-то.
— Вот, — сказала она, отступив на шаг. — Теперь ты готова!
Я посмотрел в зеркало. Оттуда смотрела девушка. Стройная, в брюках, в гольфе, с лёгким макияжем, с красным педикюром в туфлях, через черный нейлон. Я узнал себя и не узнал одновременно.
— Идём, — сказала Катя.
Мы спустились. Максим стоял рядом, в рубашке, с мокрыми волосами.
— Готов? — спросила Марина.
— Да, — сказал я.
— Права есть?
— Есть.
— Отлично. За руль сядешь ты. — Она открыла дверь. — Я за ночь не спала, мне надо поработать в дороге.
Я вышел на крыльцо. Утро было серое, сырое, пахло землёй и мокрой травой. Машина стояла у дома — тёмная, чистая, чужая. Я подошёл, открыл ей дверь. Она села впереди, на пассажирское, поправила брюки на коленях.
Я обошёл машину, сел за руль. Нажал на кнопку и двигатель завёлся тихо, ровно.
Максим стоял на крыльце. Я опустил стекло.
— Не прощаемся, — сказал он. — Сегодня ж вернёшься.
Это было не «вернись». Это было «вернёшься». Как факт. Как что-то, что уже решено.
Я кивнул и тронулся с места.
Дорога из глуши в город заняла почти четыре часа. Всё это время я сидел за рулём в туфлях на каблуке и учился нажимать на педали не всей ступнёй, а носком, боком, как-то вполсилы.
Первые полчаса было мучительно. Каблук подворачивался, стопа соскальзывала, и каждый раз, когда я жал тормоз, колготки натягивались на щиколотке и ремешок впивался в кожу. Потом я приноровился — нашёл угол, при котором пятка упиралась в коврик, а носок ложился на педаль ровно. Марина не смотрела на дорогу. Она открыла ноутбук на коленях и работала, и в свете экрана её лицо было холодным и очень красивым.
— Так, — сказала она минут через двадцать, не поднимая глаз. — Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всё. — Она щёлкнула клавишей. — Кто ты. Откуда. Как тебя вообще занесло к Кате с Максимом.
Я смотрел на дорогу. Дворники ходили туда-сюда, и мир за стеклом то появлялся, то исчезал.
— Я из области, — сказал я. — Закончил школу в этом году. Хотел поступить. Ходил по открытым дням, выбирал.
— И выбрал.
— Выбрал. — Я сглотнул. — Там Максима встретил. На открытом дне. Он старше, я не знал тогда, что он... что он вообще с Катей связан. Мы разговорились. Месяц общались как друзья. Он предложил поехать к нему на дачу, на неделю. Перед поступлением. Я согласился.
— И приехал.
— И приехал. А там Катя. Они разводятся, дачу делят. Она должна была уехать за границу, в спешке собралась, чемоданы перепутали. — Я помолчал. — Мой уехал с ней, её остался со
Прости меня, Александр Сергеевич Пушкин