А потом — дядя Саша. Его появление без стука. Его одобрительное хмыканье. Его член у неё во рту, пока она продолжала двигаться на игрушке. Его сперма на её груди.
«Видосик мне тоже скинь».
Аня почувствовала, как соски становятся твёрдыми, как камешки. Она сжала бёдра — но это только усилило ощущение.
Виктор Степанович.
Его пальцы. Его член. Его приказы. Как она стояла перед ним голая, как он заставлял её выполнять упражнения, как она кончала от его прикосновений — снова и снова, не в силах остановиться.
Олег.
Ремень. Боль. Оргазм.
Аня вздрогнула всем телом. Воспоминание об Олеге было самым острым, самым запретным. Она гнала его, но оно возвращалось — снова и снова, как навязчивая мелодия. Ремень, рассекающий воздух. Удар по груди. Тяжёлые «бидоны», качнувшиеся от удара. И оргазм — внезапный, сокрушительный, с криком.
«Одевайся. И молись, чтобы я не рассказал отцу».
Аня заёрзала на стуле. Сначала незаметно — просто переменила позу. Потом — сильнее. Юбка-пояс задралась, и голая кожа коснулась холодного дерева. Это ощущение — стыдное, острое — ей понравилось.
Она снова заёрзала. Ещё. И ещё.
Аня поймала себя на том, что больше не пытается унять дрожь. Наоборот — она прислушивалась к ней, как к чужому, запретному голосу. Где-то на дне, под слоем страха и унижения, жило другое чувство. Не тёмное даже — а почти щенячье, голодное, нетерпеливое.
Им нравится, что я такая, — пронеслось в голове, и от этой мысли живот свело сладкой судорогой.
Я им нравлюсь.
В этом не было ни капли любви. Только похоть, только власть, только грубое, беспощадное «берут». Но Аня вдруг поняла: именно этого она и ждала. Всю жизнь ждала. Чтобы кто-то сильный посмотрел на неё не как на дочь, не как на студентку, а как на самку. И не отвёл взгляд.
Страх не ушёл. Он остался — но теперь он был внизу, под чем-то бо́льшим, под чем-то, что росло с каждым ударом сердца.
Аня почувствовала её взгляд — тяжёлый, как мокрая тряпка. Она замерла, но не от стыда. Нет. Она замерла, потому что вдруг поняла: эта женщина уже всё решила.
Для неё Аня — шлюха. Малолетняя развратница, которая пришла к декану в таком виде. И сколько бы Аня ни сжималась, ни пряталась, ни делала вид, что она — обычная студентка, — ничего не изменится.
Эта мысль неожиданно принесла облегчение.
Если я уже шлюха в её глазах, — подумала Аня, — зачем притворяться?
Она медленно, почти лениво, расправила плечи. Откинулась на спинку стула. Колени разошлись — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но достаточно, чтобы юбка-пояс перестала что-либо скрывать. Аня не смотрела на секретаршу. Она смотрела в окно, но кожей чувствовала её взгляд — как он скользит по её ногам, по распахнувшемуся халату, по прозрачному топику.
Она подняла руку, поправила волосы. Заправила прядь за ухо. Движение вышло плавным, текучим — как у кошки, которая потягивается на солнце.
Потом она расстегнула верхнюю пуговицу халата.
Потом ещё одну.
Ткань разошлась, открывая прозрачный топик. Под ним отчётливо виднелись тёмные ареолы и набухшие соски. Аня не стала запахивать халат. Она оставила его распахнутым — и почувствовала, как воздух приёмной касается её груди, как соски твердеют ещё сильнее.
Секретарша не выдержала.
Она сняла очки, положила их на стол. Её губы сжались в тонкую линию. Она смотрела на Аню — прямо, не отводя взгляда, — и в её глазах было столько презрения, что, казалось, оно могло прожечь дыру.
— Шалава малолетняя, — произнесла она.
Негромко. Но отчётливо. Так, чтобы Аня точно услышала.
Тернистый путь к счастью