— как пощёчина, как удар ремня. Она ждала, что стыд накроет её с головой, что она сожмётся, покраснеет, отведёт взгляд.
Но вместо боли по телу растеклось что-то тёплое, тягучее.
Шалава.
Она попробовала это слово на вкус. Оно было солёным, как слёзы, и сладким, как сперма. Оно пахло потом, табаком и чужими руками. Оно было... её.
Шалава.
Аня медленно повернула голову к секретарше. В её глазах — не обида. Что-то другое. Что-то, от чего пожилая женщина едва заметно отшатнулась, как от удара.
Да, — подумала Аня. — Я шалава. И что?
Она улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И, не отводя взгляда, расстегнула халат до конца. Полы разошлись, открывая её тело: прозрачный топик, юбку-пояс, голые бёдра.
Аня не сказала ни слова. Она просто смотрела на секретаршу и улыбалась. В этой улыбке был вызов — дерзкий, голодный, отчаянный.
Да, я шалава. И мне это нравится.
Секретарша отвела взгляд первой. Её лицо окаменело. Она резко подняла трубку внутреннего телефона, набрала номер.
— Павел Петрович, к вам студентка. — Пауза. — Да, та самая.
Она положила трубку и кивнула на дверь:
— Проходите. Вас ждут.
Аня встала.
Она не запахнула халат. Она не опустила глаза. Она пошла к двери деканата — медленно, покачивая бёдрами, чувствуя, как взгляд секретарши жжёт ей спину.
Страх исчез. Осталось только возбуждение — густое, тягучее, как мёд. Оно растекалось по телу, пульсировало внизу живота, отдавалось в сосках, в губах, в кончиках пальцев.
Аня взялась за ручку двери. На секунду замерла.
Вот и всё, — подумала она. — Сейчас начнётся.
Она толкнула дверь и вошла.
* *
Кабинет Павла Петровича встретил Аню запахом дорогого одеколона, табака и старой бумаги. Здесь было темнее, чем в приёмной: тяжёлые портьеры на окнах почти не пропускали свет, и единственным источником освещения была настольная лампа, бросавшая на стол круг тёплого жёлтого света. Всё остальное тонуло в полумраке — книжные шкафы с медицинскими фолиантами, кожаное кресло, коньячный графин на столике у стены.
Павел Петрович сидел за столом, просматривая бумаги. Он не поднял голову, когда Аня вошла. Не сказал ни слова. Просто продолжал перелистывать страницы — медленно, с расстановкой, как будто у него впереди была целая вечность.
Аня закрыла за собой дверь и остановилась. Она не спешила подходить к столу. Она стояла у входа, чувствуя, как тишина давит на уши, как воздух в кабинете становится гуще с каждой секундой.
Он ждёт, — поняла она. — Ждёт, когда я начну дрожать.
Раньше это сработало бы. Раньше она уже стояла бы, переминаясь с ноги на ногу, теребя край халата, готовая провалиться сквозь землю. Но сейчас — сейчас внутри неё всё ещё пульсировало то самое, что родилось в приёмной. Тёплое, тягучее, голодное. И оно не собиралось уходить.
Аня поправила волосы. Облизнула губы. Халат был распахнут, и она не сделала ни малейшей попытки его запахнуть.
Павел Петрович наконец поднял глаза.
Его взгляд скользнул по ней — быстрый, оценивающий, как у врача, который осматривает пациента. Но Аня заметила, как на секунду его зрачки расширились. Как он задержался взглядом на её груди, просвечивающей сквозь прозрачный топик. На голых бёдрах, едва прикрытых юбкой-поясом. На её лице — не испуганном, а... довольном.
Он отложил бумаги. Медленно, не отводя от неё взгляда. Потом встал — опираясь ладонями на стол, как будто хотел нависнуть над ней, даже не приближаясь.
— Значит, вот как вы являетесь в деканат, — произнёс он.
Голос у него был ледяной. С металлическими нотками, которые, казалось, царапали воздух. Он обошёл стол, приближаясь к ней — неторопливо, как хищник, который знает, что жертве некуда бежать.
— Вы понимаете, что я могу отчислить вас прямо сейчас? — Он
Цена пятёрки