его обеими руками — пальцы дрожали, виски плескалось о стенки. Поднесла к губам, сделала глоток. Потом ещё. Алкоголь обжигал горло, растекался теплом по груди, по животу, по ногам.
— До дна, — напомнил Виктор Степанович.
Аня допила. Поставила бокал на стол — мимо, но Павел Петрович успел подхватить. Он покачал головой, глядя на неё с усмешкой.
— Совсем поплыла, — сказал он. — А ведь утром была скромной овечкой.
— Это всё твоя школа, — отозвался Виктор Степанович. — Умеешь разглядеть потенциал.
— Потенциал, — повторил Павел Петрович, смакуя слово. — Знаешь, а ведь из неё может выйти толк. Если правильно вести.
— Согласен. — Виктор Степанович поднял бокал. — За нашу новую медсестричку.
Они чокнулись. Аня стояла между ними, покачиваясь, и смотрела на них мутным взглядом. Она слышала их разговор, но слова доходили с трудом, как сквозь вату. Она понимала только одно: они говорят о ней. И им нравится то, что они видят.
Это было приятно.
— Ну что, — сказал Виктор Степанович, поставив бокал, — продолжим?
— Продолжим, — кивнул Павел Петрович.
Виктор Степанович подошёл к Ане, взял её за плечи, развернул к столу. Его ладонь легла ей на спину, надавила, заставляя наклониться. Аня послушно легла грудью на столешницу, выставив зад. Юбка-пояс была уже просто поясом — тряпкой, сбившейся на талии. Ягодицы — красные, в полосах от ремня — были открыты.
— Ну наконец-то, — произнёс Виктор Степанович, расстёгивая брюки. — А то всё в рот да в рот. А я, знаешь ли, давно хотел отодрать эту пизденку по-настоящему.
Он подошёл сзади вплотную, и Аня ощутила, как горячая, истекающая смазкой плоть упирается ей между ног. Виктор Степанович не торопился: дал ей почувствовать давление, а потом одним плавным, но властным движением вошёл. Стенки разошлись, принимая его до конца; её лоно обожгло изнутри — больно и сладко одновременно.
— Вот так, — выдохнул Виктор Степанович. — Вот так, Анечка. Принимай.
Он вошёл до конца. Аня застонала, вцепилась в край стола. Его член был толще, чем у Павла Петровича, и ощущения были другими — более грубыми, более наполненными. Она чувствовала каждую вену, каждый сантиметр.
— Смотри, Паша, — сказал Виктор Степанович, начиная двигаться. — Какая узкая. Как будто целка. А ведь мы её уже разработали.
— Разработали, — согласился Павел Петрович. — Но ей всё мало.
Он обошёл стол, встал спереди. Его член снова был твёрд — возраст не мешал, когда под рукой был такой материал. Он взял Аню за волосы, приподнял её голову.
— Открой рот, — сказал он.
Аня открыла. Он вошёл — глубоко, до упора. Она застонала, но звук утонул в его плоти.
Теперь они снова были в ней — оба. Но теперь Виктор Степанович — сзади, в киске. Павел Петрович — спереди, во рту. Аня оказалась зажатой между ними, нанизанной на два члена, как на вертел.
— Вот так, — рычал Виктор Степанович, вколачиваясь в неё. — Вот так, сука. Чувствуешь? Это тебе не в ротик. Это по-настоящему.
Его бёдра бились о её ягодицы, и каждая такая встреча отдавалась болью в следах от ремня. Но боль эта только усиливала наслаждение. Аня стонала, давилась, но не отстранялась. Она принимала всё.
— Смотри, как насаживается, — хрипел Виктор Степанович. — Как будто всю жизнь только этим и занималась.
— А я что говорил? — отозвался Павел Петрович, не выпуская её голову. — Природный талант.
В какой-то момент Виктор Степанович остановился.
— Погоди, — сказал он, тяжело дыша. — Хочу добавить.
Он вышел из Ани, наклонился, поднял с пола ремень. Тот самый, которым Павел Петрович порол её в
Суккуб