Павел Петрович стоял у стола, застёгивая брюки. Его движения были неторопливыми, ленивыми — как у человека, который только что хорошо поработал и теперь наслаждается заслуженным отдыхом.
— Отличный, — отозвался он, покосившись на Аню. — Отзывчивая. Гибкая. И главное — не ломается. Другая бы уже ревела в углу, а эта — кончает и просит ещё.
— Я же говорил. — Виктор Степанович сделал глоток, поморщился от крепости, но не отставил бокал. — Провинциалки — самый благодарный материал. Им терять нечего.
— Это точно. — Павел Петрович взял свой бокал, подошёл к Ане. Посмотрел на неё сверху вниз, на её распластанное тело, на сперму, засыхающую на коже, на красные полосы от ремня. — Надо будет внести её в график. Пусть приходит регулярно. И тебе, и мне.
— Договорились. — Виктор Степанович поднял бокал. — За нашу новую медсестричку.
Они чокнулись. Стекло звякнуло — тонко, празднично. Аня услышала этот звук и улыбнулась. Ей было приятно, что её обсуждают, как ценное приобретение. Как вещь, которая стоит того, чтобы о ней спорить.
— Слышишь, Анечка? — Виктор Степанович наклонился над ней, обдав запахом табака и виски. — Ты теперь наша. Привыкай.
Аня не ответила. Она только прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от алкоголя, а от чего-то другого. От ощущения, что она наконец-то на своём месте. Что её принимают. Что её хотят.
Аня прикрыла глаза и впервые за вечер не стала спорить с собой. Раньше внутри всегда кто-то вскрикивал: «Что ты делаешь? Остановись!» Теперь этот голос стих. Он устал. Или, может, он тоже получал удовольствие.
Она лежала на чужом столе, грязная, пьяная, использованная, — и впервые за долгое время не чувствовала ни стыда, ни тревоги. Только пустоту, наполненную теплом. И нежность к собственному телу, которое выдержало.
Я — их вещь, — подумала она лениво, как о чём-то давно решённом.
И мне это нравится.
— Слушай, — сказал Павел Петрович, глядя на Аню. — А как она домой поедет? В таком виде?
— На общественном? — Виктор Степанович усмехнулся. — Опасно. Её же по кругу пустят.
Он отхлебнул виски, смакуя.
— Смотри: пьяная, полуголая, пахнет спермой. Любой мужик в метро не удержится.
— Да уж. — Павел Петрович задумчиво разглядывал Аню, потирая подбородок. — Представляешь: заходит она в вагон, а там — работяги после смены. Увидят такую красавицу — и всё, прощай, наша медсестричка.
— Жалко будет. — Виктор Степанович покачал головой. — Такой материал — и каким-то бомжам.
Они рассмеялись — не зло, а как-то по-свойски, как смеются старые друзья над общей шуткой. Аня слушала их и чувствовала, как от их слов по телу снова растекается жар. Ей нравилось, что они говорят о ней так — как о вещи, которую нужно беречь. Как о дорогой игрушке, которую жалко отдавать чужим.
— Ладно, — сказал Павел Петрович, беря телефон. — Сейчас организую водителя. Виталик знает, что делать.
Он набрал номер, поднёс трубку к уху. Пауза. Потом:
— Виталик, зайди. Да, в деканат. Студентку домой отвезёшь. — Ещё пауза. Не переживай, она не буйная.
Он положил трубку и повернулся к Ане:
— Сейчас за тобой приедет мой водитель. Отвезёт домой. И не вздумай выпендриваться — он парень серьёзный.
* * *
Через несколько минут в кабинет вошёл Виталик.
Он возник на пороге бесшумно для своих габаритов — огромный, под два метра, с бычьей шеей и широченными плечами, на которых тёмный костюм сидел мешковато, как на вешалке. Было в нём что-то от грузчика, которого нарядили в пиджак для какого-то мероприятия, но забыли научить, как в нём ходить.
Первый блин в попу