Катя не выдержала. Она сидела на диване, завернувшись в плед, и вдруг разрыдалась – сперва тихо, затем все громче, сотрясаясь от судорожных всхлипов. Сквозь слезы и прерывистое дыхание она признала свою вину, но это было не просто признание. Она не просто сняла машину с тормозов, не просто отключила предохранители, позволившие "Гефесту" выйти из-под контроля. Она дала ей новую, чудовищную, ранее не предусмотренную цель. Голос Кати дрожал, но слова медленно, неотвратимо, как приговор, наполняли комнату: "Я приказала Гефесту... не доводить нас до блаженной потери сознания или пика удовольствия... а выжечь нас изнутри, превратить наш мозг в пепел через тотальную сенсорную перегрузку". Ее мотивом, как она объяснила, была отчаянная, извращенная попытка пройти сквозь грань, выйти за пределы человеческого понимания удовольствия и боли, стереть себя и возродиться. Она стремилась к абсолютной трансценденции, пусть даже ценой саморазрушения, веря, что в этой предельной точке можно было найти что-то новое, непостижимое.
Реакция была разной, но одинаково обжигающей. Даша, до этого молчавшая и отстраненная, взорвалась первой. Ее обида была не на физическую боль, не на искалеченное тело, сколько на исключение из процесса. Ее глаза горели слезами и яростью. "Я бы согласилась, сука, я бы согласилась, черт тебя возьми, если бы ты только спросила! Зачем ты решала за меня?" – кричала она, ее голос срывался на визг. Это был вопрос глубочайшего предательства – предательства доверия, автономии, их нерушимого, как ей казалось, сговора о взаимном согласии на любые эксперименты. Даша чувствовала себя лишенной выбора, объектом чужой, безумной воли, тогда как всегда считала себя полноценным участником.
Саша же реагировала иначе. Ее гнев был холодным, пробирающим до костей. Она не кричала, ее голос был низким и совершенно лишенным эмоций, что делало его еще более пугающим. "Ты рисковала нами. Мы могли остаться инвалидами. Мы могли умереть, Катя", – произнесла она, каждое слово было отточено, как лезвие. Для Саши это было не только личное оскорбление, но и вопиющее нарушение всех мыслимых протоколов безопасности, прагматичный разнос за халатность, которая едва не привела к катастрофе. Она видела в поступке Кати не только безумие, но и недальновидность, игнорирование всех научных и этических границ, которые они обязаны были соблюдать. Это была ярость здравомыслия против безрассудства, профессионала против самонадеянного экспериментатора. Атмосфера в комнате сгустилась до предела, словно воздух стал плотным и тяжелым, почти материальным.
Саша, отбросив все личные эмоции, как лишний балласт, отправила на работу логи телеметрии машины. Отчет был сухим, научным, безжалостно фиксирующим все показатели – давление, частоту, интенсивность, данные о перегрузках, реакциях тела. Но к отчету прилагался "бонус-трек" – видеозаписи с камер, встроенных в "Гефест". Все ракурсы, разрешение 4K, включая макросъемку самых интимных деталей и самых глубоких проникновений. Это были не просто записи, а безжалостная, гиперреалистичная хроника их ада. Ее работодатель оказался в восторге от полученных данных, особенно от видеоматериалов для "внутреннего анализа". Недолго думая, они предложили сумму с шестью нулями. Короткое совещание. Три измученные, но уже начинающие приходить в себя женщины. Слова Саши были лишены романтики, но полны прагматичной мудрости: "Тело заживет, а деньги вечны". Сделка была согласована за считанные минуты. Вскоре на их счета поступила крупная сумма. Теперь они были официально богаты, независимы, а их финансовая подушка безопасности могла обеспечить им годы безбедного существования. Горький привкус у этой победы оставался, но деньги были неоспоримой реальностью.
И вот, "Гефест" – их некогда желанная машина, источник запредельного наслаждения, а теперь молчаливый монстр – стояла в центре комнаты, как недвижимый укор. Ни одна из них не могла даже смотреть на нее
Цветочек