он, и его бёдра начинали двигаться быстрее, по комнате разносились характерные звуки. — Молодец, сестрёнка.
Он кончил ей в рот без предупреждения. Амплитуда толчков увеличилась, член запульсировал. Горячая, солёная струя ударила в нёбо, заливая глотку, и она лихорадочно начала глотать, потому что знала, что если выплюнет — он ударит. Она упиралась носом в его зловонный лобок с рыжими спутанными волосами. Когда он ослабил хватку, она обессиленно упала назад на диван.
— Надо было в душ сходить перед сном, — злорадно говорил он, медленно вытирая член об её волосы. — Теперь уже не надо. Спасибо, Викуня.
Она смотрела на Лёшу, который кружил её в танце, и не чувствовала ничего. Его рука скользнула с её ягодицы на бедро, пальцы задрали подол платья, оголяя полоску кожи, и она не одёрнула его. Где-то за столиком сидел Игорь, её муж, который клялся ей в любви пять минут назад.
Она пришла из ванной, вымыв голову и почистив зубы трижды. Трижды, пока дёсны не начали кровоточить, и во рту не осталось ничего, кроме вкуса крови и пасты. Он уже храпел, развалившись на диване, занимая всё пространство.
Она посмотрела в открытое окно. Луна висела в небе — большая, жёлтая, непоколебимая. И Вика смотрела на неё пустыми глазами, чувствуя слёзы на щеках. Она задвинула шторы, вернулась на своё место, легла на самый край дивана, чтобы не касаться его тела. И начала тихо лелеять ненависть внутри себя.
Она ненавидела брата, который делал это с ней. Ненавидела родителей, которые заставляли их спать в одной комнате, прикрываясь отсутствием денег. В особенности ненавидела мать, которая не замечала, не хотела замечать, что происходит с её дочерью каждую ночь. И больше всего ненавидела себя — за то, что позволяла это.
Лёша крутанул её снова, и она, споткнувшись на каблуках, чуть не упала. Он подхватил её, прижал к себе, и его толстые губы ткнулись в её шею, целуя, всасывая кожу. Она стояла и позволяла, чувствуя, как её тело помнит — помнит каждое прикосновение, каждый удар, каждую каплю спермы, которую её заставляли глотать.
— Я скучал, — шептал он ей в ухо, и в его голосе не было нежности, только голод. — Ты стала такая красивая, сестрёнка. Такая сладкая.
Она посмотрела на него — в его маленькие поросячьи глазки, в которых плясали огоньки похоти и жестокости — и не сказала ничего. Потому что она снова была той девочкой в комнате на девять квадратов.
Прошло какое-то количество времени. Сказать точнее, Вика не могла. Вроде, после Алексея её ещё кто-то покрутил на танцполе, а после она оказалась за столом рядом со своей мамой. Та снова ничего не замечала, смеялась и пыталась посплетничать с дочерью. Краем глаза невеста отметила приближающееся тёмно-синее пятно и внутри что-то сжалось. Лёша что-то прошептал на ухо своей маме и приложил палец к губам. Мама широко улыбнулась и кивнула. Он знакомым движением взял Вику под локоть и увлёк за собой в глубины заведения.
Внутри было темно. Воздух спёртый, тяжёлый — пахло плесенью, старым жиром и чем-то сладковато-гнилостным, что въелось в стены за годы работы банкетного зала. Вика начала приходить в себя. Она стояла, прижавшись спиной к стене в подсобке, и чувствовала, как участилось сердцебиение. Лёша прикрыл за собой дверь.
— Ну что, сестрёнка, — его голос был низким, с хрипотцой, и в темноте он казался старше, чем есть. — Поностальгируем чутка?
***
Тамада взял микрофон и его голос разнёсся по залу, перекрывая гул голосов и звяканье вилок:
— А теперь, дорогие гости, внимание! — он выдержал театральную паузу, довольно улыбаясь. —
Так бывает в жизни