— Ах ты ж обезьяна, — выдыхал он, разглядывая её бельё в тусклом свете. — Для мужа поди напялила. В жопу то не сильно впивается?
Он сорвал бельё одним резким движением, швырнул полоски ткани в сторону и задрал её задницу кверху. Дерево пахло гнилью и ещё чем-то кислым, она чувствовала, как щепки впивались в её лицо и шею.
— Пожалуйста, Лёша, — шептала она, и её голос срывался. — Не надо. Пожалуйста. Я не хочу.
— Тсс, — он плюнул себе на ладонь и провёл ею по своему члену, а затем упёрся головкой в её анус. — Хочешь. Твоё тело хочет. Оно меня помнит.
— Только не туда, — умоляла она, её глаза расширились.
Он вошёл одним толчком — резко, глубоко, без предупреждения. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в дерево, чувствуя, как что-то рвалось внутри. Ослепляющая боль разлилась по телу, она зажалась, пытаясь вытолкнуть его, но это только заставило братца застонать от удовольствия.
— Какая узкая, — простонал он, начиная двигаться — медленно, смакуя каждый сантиметр её кишки. — Блядь, какая же узкая. Твой муж тебя вообще в жопу не ебёт, что ли? Или он только членом в сиськи тыкается?
Она молчала, вцепляясь зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать. Слёзы капали на дерево, оставляя тёмные пятна. Она чувствовала, как его руки сжимали её круглые бёдра, как его яйца шлёпали по её губам и клитору, и отвращение смешивалось с чем-то ещё — тёмным, стыдным, что поднималось из глубины живота.
Нет, нет, нет — не надо — пожалуйста — не возбуждайся — не смей.
Но тело не слушалось. Она чувствовала, как внутри разливалось тепло, как мышцы начинали поддаваться, принимать его, и от этого хотелось сорвать себе кожу.
— О, да ты заводишься, — он смеялся, ускоряясь, вбиваясь в неё с глухими шлепками. По внутренней поверхности её бедра стекала кровь. — Сучка скучала по брату. Признайся. Скажи, что скучала.
— Нет, — выдавила она сквозь зубы.
— Скажи, — прошипел он, хватая брюнетку за волосы и натягивая их, заставляя её задрать голову. — Скажи, или я тебя голой в зал брошу, и будешь ползти к мужу с моей спермой в жопе.
— Я... — её голос ломался, и она закрыла глаза. — Я скучала.
— Умница, — он наклонился и высунув язык облизал её сжатые губы. — Я знал, что ты моя девочка.
Она не слышала, как открылась дверь. Скорее почувствовала.
Тонкая полоска света выхватила из темноты её ухоженные загорелые ноги, задранное платье и Лёшу, который методично вбивал её тело в дерево. Она повернула голову и бросила взгляд на тёмную фигуру. Михаил стоял в дверном проёме — с забитой трубкой в руке и с лёгкой, почти незаметной улыбкой на губах. Их взгляды пересеклись на секунду — её глаза, красные, опухшие, и его, спокойные, чуть насмешливые, как будто он застал детей за шалостью.
В моменте она хотела попросить его о помощи. Но её голос застрял в горле, и она только смотрела на него, еле заметно подмахивая своему брату.
Михаил сжал свой член через ткань брюк и сделал шаг назад, исчезая так же быстро, как и появился, бесшумно прикрывая за собой дверь.
Вика закрыла глаза. Лёша взвинтил темп, разрывая её задницу своим отростком. Он трахал её ещё несколько минут — долгих, бесконечных, наполненных хлюпаньем и его тяжёлым дыханием. А потом вытащил хуй, перевернул её на спину так, чтобы голова свешивалась с паллеты, и снова проник в её рот. Она почувствовала вкус собственной задницы — кислый, солёный, грязный.
Драмкружок