Настя не ответила, только застонала — низко, горлом, уткнувшись лицом в дерматиновую обивку дивана. Её пальцы сжимали край подлокотника, костяшки побелели. Фотограф держал её за бёдра, вбиваясь глубоко, с каждым толчком выдёргивая из неё короткий всхлип. Яна стояла у стены, не шевелясь, и смотрела. Она знала этот ритм — размеренный, безжалостный, точно рассчитанный. Знала, как он умеет растягивать удовольствие, пока женщина не начнёт просить. Настя пока не просила. Но тело её уже говорило за неё: спина выгнута, бёдра сами насаживаются навстречу, а стоны стали громче, свободнее, будто она забыла, что в комнате есть муж.
— Значит угадал, — приговаривал фотограф, наматывая её светлые волосы на кулак. — Вот так тебя надо ебать. Глубоко. Чтобы ты чувствовала каждый сантиметр. Чтобы у тебя ноги подкашивались. Чтобы ты потом дома лежала и вспоминала, как тебя трахал настоящий мужик, а не это недоразумение на кровати.
Он кивнул в сторону Антона. Настя подняла голову, посмотрела туда, куда он указывал. Антон стоял у стены, голый, жалкий, с покрасневшим лицом и рукой, сжимающей маленький, мокрый от смазки член. Он дрочил быстро, судорожно, не попадая в ритм, и не мог отвести глаз от жены, которую на его глазах имел другой мужчина.
— Посмотри на него, — сказал фотограф, не сбавляя темпа. — Может, хоть теперь посмотрит и поймёт, как надо бабу ебать. Как думаешь, поймёт?
Настя молчала. Её дыхание сбивалось, тело вздрагивало от каждого толчка. Она смотрела на мужа — на его трясущуюся руку, на приоткрытый рот, на капли пота на лбу, — и в её глазах, затуманенных возбуждением, мелькнуло что-то похожее на брезгливость.
— Нет, — сказала она наконец, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. — Он так не сможет.
Антон вздрогнул, как от удара. Рука его задвигалась быстрее, он зажмурился, закусил губу, и Яна увидела, как по его животу пробежала судорога. Он кончил — прямо в ладонь, глядя на то, как его жену трахает чужой мужчина. Сперма брызнула ему на пальцы, на живот, каплями стекла на пол. Лицо его исказилось — в нём смешались стыд и наслаждение, такое острое, что он не мог сдержать тихого, жалкого стона. Он опустил голову, пряча глаза, но руку не убрал — так и стоял, перепачканный собственной спермой, дрожащий, униженный.
Фотограф хмыкнул, не останавливаясь.
— Гляди-ка, — сказал он, обращаясь к Насте, — твой муж кончил. Быстрее, чем я успел разогреться. И ведь даже не прикоснулся к тебе. Просто смотрел. Может, ему вообще член не нужен — хватило бы дырки в стене.
Настя фыркнула, но смех её тут же оборвался стоном — фотограф вошёл особенно глубоко. Он наклонился к её уху, не сбавляя ритма, и заговорил тише, ласковее:
— Настюш, а я хочу тебя в зад.
Настя замерла. Её тело напряглось, бёдра перестали двигаться навстречу.
— Нет, — сказала она быстро. — Я никому туда не давала и не собиралась.
— Поэтому и хочу, — ответил фотограф, продолжая трахать её, но медленнее, глубже, словно давая ей прочувствовать каждое слово. — Потому что буду там у тебя первый. Потому что там ты будешь только моя. Совсем моя.
Настя молчала. Яна видела, как напряглась её спина, как пальцы сильнее вцепились в подлокотник. Она боялась. По-настоящему боялась — не так, как боялась в начале съёмки, а глубже, телеснее. Боль. Вот что её пугало. Она слышала об этом — что в первый раз больно, что нужно готовиться, что нельзя просто так. А тут — чужой мужик, её муж у стены,
Дорожная история